Часть 1
12 октября 2025 г., 10:33
***
Лес Забвения дышал влажным, густым мраком. Воздух, пахнущий гниющими листьями, влажной землёй и чем-то диким, звериным, обжигал лёгкие Джеймса. Он шёл бесшумно, его тяжёлые инквизиторские сапоги, вопреки ожиданиям, не оставляли следов на ковре из мха. В правой руке он сжимал рукоять карающей стали — серебряный клинок с рунами Очищения. Левая была сжата в кулак, сдерживая дрожь, которую он приписывал не растущему напряжению, а пронизывающей сырости. Он выслеживал свою цель три дня. Фурри. Существо, порождение древней, дикой магии, оскверняющее человеческий облик чертами зверя. Для Святой Инквизиции они были ересью, подлежащей искоренению. Для Джеймса — работой. И всё же… в этом лесу была тихая, первобытная песнь, которая отзывалась в нём самом чем-то глубинным, давно забытым. Шорох. Едва слышный, справа. Джеймс замер, превратившись в статую. Его взгляд, острый как лезвие, впился в густую завесу папоротников. Он уловил движение — проблеск тёмно-каштановой шерсти, оттенок меха, сливавшегося с корой деревьев. И запах. Теперь он был отчётливее — не просто звериный, а с нотками сосновой смолы и тёплой кожи. «Близко», — подумал Джеймс, и его сердце ударило в рёбра не как у охотника, а как у загнанного зверя. Он рванулся вперёд с взрывной скоростью, рассекая папоротники клинком. Существо попыталось увернуться, но серебро задело его бок, оставив на шерсти тонкую линию, из которой проступила алая кровь. Оно вскрикнуло — не звериный рёв, а сдавленный, почти человеческий крик боли — и рухнуло на колени. Джеймс навис над ним, клинок у горла добычи. И впервые увидел его не как монстра, а как… личность. Это был мужчина, возможно, его возраста. Густые каштановые волосы, падающие на лоб, и такие же тёмные, почти чёрные глаза, поленные сейчас смесью ярости, боли и животного страха. Но главное — из макушки росли два изящных, покрытых мягкой шерстью уха, подрагивающих от каждого звука. А из-под разорванной ткани штанов выбивался пушистый хвост, беспомощно поджатый между ног. — Не двигайся, — голос Джеймса прозвучал хрипло и чужим. — Приказ Инквизиции. Ты будешь отлучён от скверны. Фурри поднял на него взгляд. Его губы, полные и неестественно привлекательные для «чудовища», дрогнули. — Отлучишь от скверны? — его голос был низким, бархатным, и в нём звенела горькая ирония. — Или от жизни, охотник? Ты даже не знаешь моего имени. Я — Джухун. — Имена тварей не имеют значения для Святого Престола, — автоматически ответил Джеймс, но его пальцы слабее сжали рукоять. — Тварь… — Джухун горько усмехнулся и пошатнулся, прижимая ладонь к ране на боку. — Я не причинял зла твоим людям. Я просто жил. Разве в этом преступление? Жить? Джеймс видел, как кровь сочится сквозь его пальцы. Он видел боль в его глазах. Он видел… человека. Догматы Инквизиции кричали в его сознании, требуя завершить ритуал. Но что-то ещё, тихое и упрямое, шептало, что это неправильно. — Твоё существование — оскорбление Богу, — попытался он убедить себя, а не его. — Какой удобный Бог, — прошептал Джухун, его взгляд затуманился от боли. — Который… который велит убивать… за то, как кто-то родился… Его тело обмякло, и он потерял сознание. Джеймс стоял над ним, застыв в нерешительности. Клинок всё ещё был занесён для смертельного удара. Один взмах — и его долг будет исполнен. Но его рука не слушалась. «Он не зверь. Он ранен. Он защищался». С проклятием, сорвавшимся с его губ, Джеймс вложил меч в ножны. Он не мог этого сделать. Не сейчас. Не так. Он поднял бесчувственное тело Джухуна на плечи, поразившись его лёгкости и тому, насколько тёплым и… живым оно было. Шерсть на его ушах была мягкой, как шёлк. Палач пощадил свою жертву. И в этот момент всё изменилось.***
Джеймс отнёс его в пещеру у подножия водопада, скрытую от посторонних глаз завесой из плюща. Он обработал рану целебными травами из своего походного набора — серебро не было отравленным, но рана была глубокой. Пока он работал, его пальцы случайно касались тёплой кожи Джухуна, и каждый раз по его спине пробегал странный трепет. Джухун пришёл в себя на рассвете. Первое, что он увидел, — это Джеймса, сидящего у входа в пещеру и смотрящего на восходящее солнце. — Почему? — тихо спросил Джухун. Его голос был слабым, но ясным. Джеймс не обернулся. — Я задаю себе тот же вопрос. Он подошёл, протягивая ему воду. Их пальцы встретились, и между ними пробежала искра — не магическая, а человеческая, живая. — Ты не убил меня, — констатировал Джухун, глядя на него с немым вопросом. — Я… ещё не убил, — поправил его Джеймс, но в его словах не было убедительности. Так начались их странные дни в пещере. Джеймс приносил еду, Джухун, чья рана заживала с сверхъестественной скоростью, благодаря его природной магии, начинал двигаться. Они почти не разговаривали, но тишина между ними была густой, насыщенной невысказанными мыслями и взаимным изучением. Как-то вечером, когда заходящее солнце окрашивало водопад в золото и багрянец, Джухун стоял у воды, сняв окровавленную рубаху. Джеймс смотрел на него, не в силах отвести глаз. Мускулистая спина, узкая талия, и те самые уши и хвост, которые теперь казались ему не уродством, а… частью его. Частью той дикой, неприрученной красоты, которой не было в стерильном мире Инквизиции. Джухун обернулся, поймав его взгляд. Но вместо гнева или насмешки в его глазах читалось понимание. И вызов. — Тебе нравится то, что ты видишь, охотник? — его губы тронула лёгкая, почти невидимая улыбка. Джеймс почувствовал, как кровь приливает к его лицу. Он встал, сжимая кулаки. — Не называй меня так. — А как мне тебя называть? — Джухун сделал шаг вперёд. Воздух снова сгустился, как в ту первую ночь, но теперь в нём не было запаха опасности, а только пьянящий аромат желания. — Ты ведь не сказал мне своего имени. — Джеймс, — выдохнул он, и это признание было похоже на падение первой стены. — Джеймс, — произнёс Джухун, и его имя на его устах звучало как заклинание. — Ты смотришь на меня не как на чудовище. Ты смотришь на меня… как мужчина на мужчину. Это была правда. Горькая, опасная, восхитительная правда. Джеймс больше не видел фурри. Он видел Джухуна. Красивого, сильного, пленяющего. — Это грех, — прошептал Джеймс, но это был уже не протест, а признание собственного падения. — Тогда согрешим вместе, — тихо сказал Джухун, закрывая расстояние между ними. Их первый поцелуй был не битвой, а капитуляцией. Капитуляцией разума перед телом, долга перед желанием. Губы Джухуна были мягкими и настойчивыми. Он не нападал, он приглашал. И Джеймс принял приглашение. Его руки сами поднялись, чтобы обнять его, одна запуталась в волосах у его шеи, другая коснулась основания его уха. Джухун вздрогнул и издал тихий, похожий на мурлыканье звук, который отозвался в низу живота Джеймса горячей волной. Этот звук разбудил в Джеймсе что-то первобытное, доминантное. Всё его воспитание, вся вера, которая держала его в ежовых рукавицах, растворились в этом мурлыканье. Он был больше не инквизитором. Он был мужчиной, желающим другого мужчину. Он углубил поцелуй, его язык властно вторгся в рот Джухуна, встречая его собственный. Это был поцелуй голода, долго сдерживаемой страсти. Он пах диким мёдом и дождём. Джеймс прижимал его к себе, чувствуя, как бьётся сердце Джухуна в унисон с его собственным. — Джеймс… — прошептал Джухун, отрываясь, чтобы перевести дыхание. Его глаза потемнели от страсти, его уши нервно подрагивали. — Я… я никогда… с человеком… — И я никогда… с тобой, — признался Джеймс, его голос был хриплым от желания. Он наклонился и провёл языком по кончику его уха. Джухун вскрикнул, его тело выгнулось, а пальцы впились в плечи Джеймса. — Там… не надо… слишком… — Слишком что? — прошептал Джеймс ему в ухо, наслаждаясь его реакцией. — Слишком чувственно? Он не стал ждать ответа. Он снова поцеловал его, уже более жёстко, более требовательно, ведя его к ложу из шкур и мха, которое Джухун приготовил для сна. Он уложил его на спину, его тело нависло над ним, заслоняя последние лучи солнца. В полумраке пещеры Джухун выглядел как древнее божество леса — прекрасное и отдающееся. Джеймс снял с себя доспехи и одежду, его движения были быстрыми и уверенными. Его плоть, возбуждённая и требовательная, прижалась к бедру Джухуна. Он видел страх и ожидание в его глазах. — Я не сделаю тебе больно, — пообещал Джеймс, и это была единственная молитва, на которую он был способен в этот момент. — Я знаю, — доверчиво прошептал Джухун. Джеймс достал из своего походного мешка флакон с маслом — обычное средство для ухода за кожаными доспехами. Сейчас оно должно было служить другой цели. Его пальцы, смазанные тёплой жидкостью, нашли вход между ягодиц Джухуна. Тот напрягся, и его хвост беспокойно дёрнулся. — Расслабься, — бархатным голосом прошептал Джеймс, наклоняясь, чтобы поцеловать его шею, ключицу, сосок. Он обращался с ним не как с хрупким, а как с драгоценностью. Его палец медленно, осторожно вошёл внутрь. Джухун ахнул, его глаза расширились. — Доверься мне. Постепенно, под его ласками и поцелуями, тело Джухуна открылось ему. Он добавил второй палец, растягивая и подготавливая его. Джухун стонал, уже не от боли, а от нарастающего, незнакомого удовольствия. Его хвост обвился вокруг ноги Джеймса, притягивая его ближе. — Джеймс… пожалуйста… — он бредил, его глаза были затуманены. — Я готов. Я хочу тебя. Эти слова стали для Джеймса разрешением. Он расположился между его ног, направляя свой член к его входу. Их взгляды встретились. В глазах Джухуна не было страха, только чистое, безоговорочное доверие. Он вошёл медленно, давая ему привыкнуть к каждому сантиметру. Было тесно, невероятно тесно и жарко. Джухун зажмурился, стиснув зубы, но его тело постепенно принимало его, открывалось. — Смотри на меня, — приказал Джеймс мягко. — Я хочу видеть твои глаза. Джухун послушно открыл глаза. И в тот момент, когда их взгляды снова соединились, Джеймс вошёл до конца. Они оба застонали одновременно — от переполнявшего их ощущения полноты и соединения. Джеймс начал двигаться. Сначала медленно, почти благоговейно, ощущая каждую пульсацию, каждое сжатие внутри него. Но скоро контроль начал ускользать. Его толчки стали глубже, сильнее, увереннее. Он держал Джухуна за бёдра, впиваясь пальцами в его кожу, его тело двигалось в первобытном, животном ритме. Джухун отвечал ему, двигаясь навстречу, его стоны становились громче, отчаяннее. Он обнимал его ногами, его хвост бился по шкурам в такт их движениям. Его уши были прижаты к голове, а на его лице застыла маска блаженства. — Ты… ты так прекрасен, — хрипло проговорил Джеймс, чувствуя, как нарастает волна внизу живота. — Такой… настоящий. — Джеймс! — вскрикнул Джухун в ответ, его тело внезапно напряглось, и он кончил, его семя горячими полосами пролилось между их тел. Это зрелище, это ощущение его пульсаций внутри себя, стало последней каплей для Джеймса. С низким, горловым рыком он достиг пика, заполняя его своим семенем, его тело билось в экстазе. Он рухнул на него, стараясь удержать вес на локтях, и зарылся лицом в его шею, вдыхая его запах — теперь запах их обоих, смесь пота, кожи и секса. Их сердца бешено колотились, постепенно успокаиваясь. Они лежали так в полной тишине, слушая, как за стеной водопада шумит вода. Мир Инквизиции, мир людей и законов казался таким далёким, таким ненужным. Джухун первым нарушил тишину, его голос был сонным и довольным. — Aeterna Obscuritas, — прошептал он. — Что? — Джеймс приподнял голову. — Вечная Сумрачность. Так мы, фурри, называем место между мирами. Между светом твоей веры и тьмой моего леса, — он посмотрел на Джеймса, и в его глазах светилась тайна. — Мы только что побывали там. Джеймс посмотрел на него — на этого «чудовища», которое подарило ему больше жизни, чем все догматы Святого Престола. Он знал, что пути назад нет. Он предал всё, во что верил. Но впервые в жизни он чувствовал себя по-настоящему живым. По-настоящему свободным. Он снова поцеловал его, мягко, почти нежно. — Тогда останемся здесь. В Сумрачности.***
