За спиной

В суете города, среди приглушённых тонов обыденности, Эллиот вспыхивал ярким метеором. Юный, с сердцем, полным пламенной чувствительности, он словно бросал вызов серости будней своим экстравагантным обликом. Никогда не изменяя своей верной чёрной водолазке, поверх неё он водружал рубашку, словно сотканную из закатного солнца. Градиент от алого к пылающему оранжевому был украшен спонтанным танцем ярко-жёлтых треугольников, будто солнечные зайчики, запутавшиеся в ткани. Штаны, казалось бы, простые – чёрные, широкого кроя, но стоило опустить взгляд, и взор поражал принт дикого пламени, где смешались алые и апельсиновые языки с ледяными бликами звёзд, хаотично разбросанные по ткани, создавая эффект небрежной элегантности. На глазах его неизменно покоились оранжевые солнцезащитные очки, чьи линзы были вырезаны в форме звёзд, а шарниры вторили огненному безумию принта на штанах и козырьке алой бейсболки. Завершали образ искрящиеся украшения, рассыпанные по телу, словно капли росы на рассвете. Бесспорно, Эллиот был эстетом, чей вкус был столь же смелым, сколь и оригинальным. *** Но была и другая сторона этой городской сказки – Ту Тайм. Скорее, "существо", нежели личность, окутанное аурой странности и отчуждения. Небинарная сущность, заключённая в теле юноши, он был культистом, чья худощавая фигура блуждала по улицам, облачённая в тёмно-синюю майку-безрукавку с высоким горлом, на которой зловеще мерцал рисунок спавна. Открытые плечи не скрывали израненную плоть – шрамы, некогда бывшие порезами, принесёнными в жертву безумной вере в культ Спавна. Скромность была чужда этому созданию, а шепот о его безумии лишь добавлял ему таинственности. Возрастом почти ровесник Эллиота, Ту Тайм окутывал свою биографию пеленой молчания, предпочитая оставлять свой возраст неразгаданным. *** И вот, эта история привела к мрачному переплетению судеб. Ту Тайм оказался сталкером, а Эллиот – его невольной жертвой. Страх поселился в сердце пиццерийщика, заставляя его с опаской выходить из дома, боясь столкнуться с безумным культистом. Вещи Эллиота исчезали, чтобы занять место святынь в жилище Ту Тайма, где их ласкали, лелеяли, где их надевали и даже... оскверняли болезненной страстью. *** Вот и очередное сентябрьское утро. Эллиот, как всегда, собирается на работу. Ежедневный ритуал, привычный наряд. Всё как обычно. Вот он уже за порогом своего дома. И снова на пути — предательский щелчок и подозрительный шорох в придорожных кустах. Чаша терпения переполнилась. Вспышка ярости заставила его ринуться в сторону звука, где он успел заметить лишь мелькание высокой худощавой фигуры, уже улепётывающей прочь. Поняв, что догнать не удастся, Эллиот лишь бессильно вздохнул и побрёл на работу. *** Рабочий день Эллиота прошёл скучно и тускло. Ежедневная рутина уже прижилась в его жизни, и была не трудной. Он машинально спрашиаал у посетителей о заказах, вежливо улыбался, здоровался. Но не искренне. Почти никто не замечал этого, да и в целом вспм было " кристально похуй". Пришли, заказали пиццу, ушли. Редко бывают реально хорошие клиенты, с которыми можно даже поболтать. А бывают и отборные мрази. Но об этом позже. *** Ту Тайм, запыхавшийся и возбуждённый, ворвался в свою квартиру. Едва переведя дух, он тут же извлёк из камеры снимок и, почти благоговейно прикоснувшись к нему губами, вклеил в толстый фотоальбом. Там уже хранилась обширная коллекция: Эллиот с разных ракурсов, в разные дни, в разных местах. —Боже, он прекрасен, — прошептал Ту Тайм с восторгом, глухо заваливаясь на кровать и прижимая к лицу сворованную кофту, вдыхая её запах. Полежав так с минуту, культист внезапно поднялся, достал из прикроватной тумбы ритуальный кинжал — тяжёлый, холодный, выданный ему на одном из «собраний» в заброшенном храме. Для жертвоприношений. Им вдалбливали, что, принеся в жертву самого близкого человека, они обретут вечную жизнь. Чушь, отборнейшая промывка мозгов. Ту Тайм ещё никого не убил, если не считать того одного человека... Тихий, хриплый смешок вырвался из его губ, пока он бормотал что-то невнятное. Скинув штаны с нижним бельём, он отбросил их в угол и развалился на кровати. Раздвинув бледные ноги, он начал медленно, почти с болезненной нежностью, вводить холодное лезвие в своё лоно. Тихий, прерывистый стон застрял в горле. Одной рукой он продолжал сжимать кофту Эллиота, как талисман. Расслабляя тело, он постепенно ускорял темп, чувствуя, как по лезвию стекает алая, тёплая струйка. Внезапно он схватил фотоальбом, и его взгляд утонул в снимках своей «жертвы». Он выдернул одну фотографию, где крупным планом было видно лицо Эллиота — ясное и спокойное. Глядя на неё, он участил движения. Кровь сочилась обильнее, пачкая лезвие и кожу. И тут его будто ударило током. Он швырнул фото, впился пальцами свободной руки в собственные волосы. Бёдра затряслись в судорожной дрожи, и его накрыла волна оргазма, сумасшедшего, болезненного и всепоглощающего. Он громко, на всю пустую квартиру, простонал имя своего возлюбленного, судорожно сжимая пряди волос. Минуту он лежал, тяжело и прерывисто дыша. Затем, осторожно, скривившись от боли, извлек окровавленный клинок. С трудом поднявшись, он, расставив ноги, побрёл в ванную, чтобы смыть с себя следы ритуала, а запачканную простыню отправить в стирку.