За спиной

Последние лучи уставшего солнца, словно золотистая пыль, лениво цеплялись за крыши домов, вытягивая длинные, угасающие тени. Воздух, еще не остывший от дневного зноя, густел, наполняясь прохладными предвестниками приближающихся сумерек. Именно в этот час затишья, на пороге пиццерии, залитой теплым светом неоновой вывески, замер Эллиот. Его фигура, обычно такая собранная и энергичная, сейчас выражала лишь глухую, копившуюся весь день усталость. А источником этой усталости, двумя живыми раздражителями, стояли перед ним двое, чьи имена были навечно вписаны в местный фолиант позора — чёрный список. 7н7, с его вечной ухмылкой провинившегося кота, и его отпрыск, этот маленький мастер манипуляции — Кулкид. Чёрт возьми, да они же чуть не спалили это место дотла! Мысленное воспоминание о едком запахе гари и перекошенных от ужаса лицах посетителей вновь заставило его кровь пробежать быстрым, горячим ручейком. Гнев, острый и кислый, подкатил к горлу, но Эллиот сглотнул его, закусив до побеления губу. Он был на рабочем месте. Витрина, униформа, корпоративная этика. Один неверный шаг, одно резкое слово — и прощай, премия, ради которой он терпел столько недель. — Прошу вас, просто уйдите, — его голос, стараясь быть ровным и металлическим, предательски дрогнул, выдав внутреннюю бурю. — Ваши имена внесены в список. Я физически не могу продать вам ни кусочка. Правила. Его взгляд, против воли, скользнул по лицу ребёнка. И… о, нет. Эти глаза. Огромные, влажные, бездонные, как два озера, наполненных чистейшим, неотразимым горем. В них не было ни капли наглости отца — лишь немое, отчаянное желание, молчаливая мольба, которая буравила совесть, обезоруживала и действовала куда сильнее любых истерик. Этот взгляд буквально выворачивал душу наизнанку, заставляя чувствовать себя монстром, отказывающим в хлебе умирающему. — Эллиот, слушай, я всё понимаю, — голос 7н7 потерял привычную наглость, в нём звучала искренняя, отцовская тревога. — Я знаю, что ты в обиде, и по праву. Но взгляни на него! Он не ел весь день, он умоляет, он хочет именно вашей пиццы. В этом проклятом городе больше нет ни одного приличного места! Я умоляю тебя, сделай исключение, продай нам хотя бы одну, самую несчастную пиццу! Я готов заплатить втридорога, серьёзно! Любые деньги! Эллиот закрыл глаза. Внутри него сцепились в схватке принципы и жалость. Принципы кричали о поджоге, о наглости, о правилах. Но жалость… эта жалкая, всепобеждающая жалость, подпитываемая виноватым взглядом ребёнка, тихо шептала о прощении. Он издал долгий, глубокий, по-настоящему уставший вздох, в котором растворилось всё его сопротивление. — Ладно… — слово вырвалось тихо, обречённо. — Хорошо. Но только одну. Он обслужил их быстро, почти механически, протянул картонную коробку, ощущая на себе восторженный, благодарный взгляд Кулкида. Деньги он взял ровно ту сумму, что была в чеке, оттолкнув протянутые сверху купюры. Совесть — да, та самая, надоедливая спутница — не позволила взять больше. Не его методы. И вот, наконец-то, рабочий день испустил дух. Дверь пиццерии была заперта, неон погас, погрузив фасад в мягкие сумерки. Эллиот, прислонившись к стене, почти физически ощущал, как усталость стекает с него тяжёлыми каплями. Рядом, лениво облокотившись на блестящий бок своего автомобиля, стоял его друг, Шанс. Его ухоженная внешность и дорогой костюм составляли разительный контраст с помятой униформой и уставшим лицом пиццерийщика. — Ну что, измотали вконец? — Шанс скалился своей фирменной, ехидной ухмылкой, в глазах играли озорные огоньки. — Давай, поедем ко мне. Отмоем усталость чем-нибудь покрепче колы, поболтаем, а завтра, чтоб совсем взбодриться, махнём в казино. Я тебя научу, как обыгрывать крупье. Предложение звучало заманчиво, как глоток свободы. Но мысль о завтрашнем дне, таком же длинном и изматывающем, нависала тяжёлым грузом. — Заманчиво… — Эллиот ответил монотонно, его взгляд был устремлён куда-то вдаль, в угасающие краски заката. — Но нет. Завтра рано вставать. Спасибо, Шанс. — Ну хоть до дома подбросить? Это куда лучше чем самому шагать вдаль, живёшл то ты хер пойми где.— не унимался друг, нагибаясь, чтобы поймать его опущенный взгляд, заглянуть в глаза. Эллиот молчал секунду. И в этой секунде его взгляд, скользя по тёмным улицам, зацепился за неподвижную, но тревожащую деталь. Кусты. Неподалёку. Один из них, самый густой и тёмный, едва заметно, почти призрачно, дрогнул. Слишком ритмично, чтобы быть ветром. Слиточно осознанно. — Я… пожалуй, сам, — его голос внезапно обрёл стальную твёрдость. — Езжай. Серьёзно. — Как знаешь, — Шанс пожал плечами, легко взлетая в кресло водителя. Дорогая иномарка рыкнула мотором и растворилась в сгущающихся сумерках, оставив после себя лишь тишину и запах выхлопа. Эллиот остался один. Он медленно обернулся, его глаза пристально, безжалостно сканировали темноту. Камер наблюдения не было — слава богу, это было его маленькое, личное преимущество. Медленными, целенаправленными шагами он направился к тому самому, шевельнувшемуся кусту. С каждым шагом тишина вокруг становилась звенящей, густой. И вот он, Ту Тайм. Сидел на корточках, сгорбившись в самой чаще, словно больное, затравленное животное. Его пальцы судорожно сжимали и разжимали потрёпанную фотографию, а беззвучный шёпот, непрерывный и безумный, струился сквозь сжатые губы. Он не сразу услышал шаги, слишком погружённый в свой бред. Но когда тень Эллиота накрыла его полностью, он дёрнулся, пытаясь сорваться с места, упасть на четвереньки и бежать, бежать, растворяясь в темноте. Но Эллиот был быстрее. Молниеносный бросок, стальная хватка — его пальцы впились в воротник грязной майки, с силой выдергивая культиста из его убогого укрытия и притягивая к себе так, что их лица оказались в сантиметрах друг от друга. — Слежку устроил, ублюдок?! — его голос не кричал, он шипел, низкий и полный такой животной, первобытной ярости, что, казалось, воздух вокруг зарядился статикой. Не дав опомниться, Эллиот со всей силы вписал кулак в челюсть преследователя. Ту Тайм отшатнулся, но не с криком боли. Нет. Он поднял на Эллиота взгляд. И в этом взгляде не было ни страха, ни ненависти, ни обиды. Там пылало восхищение. Безумное, фанатичное, доведённое до экстаза. — Он… он дотронулся до меня… — хриплый, прерывистый шёпот вырвался из его перекошенного в странной улыбке рта. Он начал тихо хихикать, а в глазах, полных слез от боли, плясали искры безумия. — Дотронулся… — Фу, боже, какой же ты отвратительный, — скривился Эллиот с неподдельным, физиологическим омерзением, будто прикоснулся к чему-то склизкому и нечистому. Он с силой оттолкнул его, и Ту Тайм, не сопротивляясь, грузно рухнул на землю, в пыль. Эллиот развернулся и ушёл, не оглядываясь, оставляя за спиной тёмный силуэт, корчащийся на земле в припадке болезненного восторга. Спустя полчаса он уже шагал по направлению к дому, медленно остывая. Сумерки окончательно сменились ночью. Его костяшки болели, но это была приятная, праведная боль. Однако сквозь усталость и удовлетворение от возмездия пробивалась холодная, ползучая нить тревоги. А вдруг кто-то видел? Вдруг из-за угла наблюдал какой-нибудь добропорядочный обыватель? Мысль о том, что о нём, Эллиоте, спокойном и вежливом работнике, могут подумать как о жестоком уличном бойце, леденила душу. Он так боялся осуждения, так дорожил этим хрупким образом порядочности. А по другому маршруту, через грязные переулки, ковылял Ту Тайм. Он шёл, спотыкаясь на каждом шагу, его тело ломило от боли, лицо было залито запекающейся кровью, рваная одежда висела лохмотьями. Каждый вздох отдавался огнённой болью в рёбрах. Но по его избитому, опухшему лицу расползалась самая настоящая, самая светлая и безумная улыбка. Он не думал о боли. Он думал о Эллиоте. О его силе. О его гневе. О его прикосновении. Ему было до жути, до слёз приятно, что тот до него дотронулся. Пусть и кулаком. Пусть и с ненавистью. Но это было прикосновение его божества. Его пиццерийщика. И это стоило любой боли.