Круг освобождения

Утро началось опять с лекарственного отвара. Эта горечь преследует меня с самого рассвета, но хоть как-то заглушает сотни голосов моих шинки в голове. Почему они все такие суетливые? Всё время что-то думают, чувствуют, постоянно болит голова из-за них. И заняться нечем, все боги боятся показаться передо мной, лишь бы я их не убил. Да толку то. Все слабаки, никаких интересных соперников. А с иностранными богами Владычица запрещает сражаться, чтобы не спровоцировать людей на войны. Скучно, скучно, скучно. Аякаши никогда не были для меня достойными соперниками, эти жалкие сгустки эмоций без разума ничто против воплощения клинка. — Такемикадзути-сама, выпейте, пожалуйста, лекарство, — справа раздался хриплый голос моего ведущего. Я закатил глаза. Этот старик хорошо справляется с остальными шинки, поэтому я держу его на посту ведущего, но уже пытается командовать мной, а это недопустимо. Но постоянно чувствовать переживания всех моих шинки просто невыносимо, поэтому сейчас стоит всë же выпить лекарство. — Ладно, Секиун, сейчас, — я проглотил зеленоватую жидкость, поморщившись, — Что вы туда кладёте? Горько и противно. Старик поднял голову: — Это приказ, господин? Я могу узнать у нашего лекаря состав. Я помотал головой: — Нет. Это не приказ. Главное, что заглушает ваши дурацкие переживания в моей голове, остальное неважно, — я перевёл взгляд на Секиуна, — Можно было бы, конечно, прогнать часть… но тогда ты мне весь мозг выешь о том, что нам нужны рабочие руки в Накацукуни и здесь, в Тамагахаре. Встав, я накинул на плечи бордовое каригину. — Секиун, сообщи остальным, что я ухожу. Давненько я не участвовал в ритуалах, которые для меня устраивают в Накацукуни. — Да, господин. В святилище Касуга-тайся была привычная суета: шелестели одежды мико, приносящих омики и другие яства к алтарю, переговаривались прибывшие воины, священники наливали омики в масу так, что прозрачная жидкость переливалась через лакированные края и текла на алтарь. К началу церемонии все немного притихли, а главный священник поднял масу с алтаря. — Мы собрались здесь, чтобы разделить это пиршество с Такемикадзути-но-о-но ками, основателем нашей великой столицы Нара... — Так разделите. — внезапная вспышка молнии освещает пространство за алтарём, где стоит сам Такемикадзути. Священник на секунду замирает, но тут же протягивает ками масу. — Такемикадзути-но-о-но ками, мы рады разделить с вами эти скромные яства... Такемикадзути берёт деревянную коробочку и делает первый глоток, после чего отдаёт её обратно священнику. — Не нужно лишних церемоний, давайте просто пировать так, чтобы об этом сложили легенды! Изначально напряженные самураи и мико начинают снова переговариваться, главный священник приносит вышитый золотом дзабутон для ками, и все начинают делать по глотку из масу. Во время празднества смеются самураи, музыканты играют сказание о том, как Такемикадзути спустился с небес на белом олене и основал Нара, улыбаются мико, даже Такемикадзути смеётся над грубоватыми шутками людей. К наступлению сумерек ками поднимается и начинает говорить. — Я доволен этим празднеством, поэтому хочу всех присутствующих здесь воинов благосло... Речь ками прерывается в тот момент, когда в радостную толпу врывается Чиун, один из шинки Такемикадзути, с взволнованным лицом. — Такемикадзути-сама, императорский дом переносит столицу из Нары в Киото! Ками тут же замолкает, глаза моментально становятся алыми. Тело вытягивается, перед глазами людей проносится чешуйчатая золотая вспышка, а через мгновение Такемикадзути уже поднимается от искорëженного тела шинки и вытирает рот от крови. Лишь несколько самураев, сидевших недалеко от прибывшего шинки, успели увидеть морду разъярённого дракона, лик которого потом пытались перенести на устрашающие маски, чтобы обращать врагов в бегство. Такемикадзути перевёл глаза на шокированных людей, его лицо оставалось покрыто каплями крови собственного шинки. — Отныне каждый, кто принесет плохую весть воину должен быть жестоко казнён! После этих слов Такемикадзути исчез вместе с переломанным телом Чиуна. Óни меня побери, что же я наделал?! Из-за злости так вспылил, что убил своего же шинки, а теперь так плохо, что почти не держусь на ногах. А сам Чиун? Хороший был воин, а теперь... Ладно, сейчас главное добраться до своих покоев и лечь, а то боль такая будто меня пронзают в грудь. Мне навстречу из поместья выходит Секиун, надо ему передать тело Чиуна. Они были людьми, так что лучше знают, что нужно сделать с этим телом ради своего успокоения. — Секиун, держи, — я протягиваю ему изуродованное тело Чиуна. — Такемикадзути, что случилось с Чиуном? На вас напали? Почему вы тогда не призвали нас? Такемикадзути, что произошло?! — старик в шоке смотрит на тело товарища. — Во-первых, обращайся ко мне подобающе. Во-вторых, этот... попал под горячую руку. А теперь забери его и оставь меня в покое. Я оставляю тело у ног Секиуна и ухожу в свои покои. Секиун какое-то время стоит перед телом, прежде чем уходит в дом, чтобы взять кусок ткани, потому что просто так поднять тело невозможно — оно превратилось в смесь из обломков костей, обугленной кожи и мяса. Когда он возвращается над телом стоит, замерев от шока, другой шинки — Гаун, лучший друг Чиуна. — Секиун-доно... Кто это сделал с моим другом? — Гаун, стой, послушай, не нервничай, а то уколешь хозяина, — вкрадчиво начал говорить Секиун, — и не кричи, а то сюда остальные сбегуться. — Так пусть сбегаются! — Гаун повысил голос, — Мы должны отомстить за смерть члена клана 云! — Да тише ты! — Секиун перестал подбирать слова из-за паники в надежде утихомирить парня, — Как ты планируешь отомстить хозяину? — увидев округлившиеся глаза шинки, Секиун понял, что он только что сказал, — Слушай, Гаун, ты всё не так понял! Гаун отшатывается: — Не так? Мой лучший друг... — тело шинки начало искажаться, кисти рук стали покрываться скверной.