Страсти по шоколаду

Долго-долго носили Вианн по мраморным коридорам, до географического забытья. Привели наконец в гулкую как общественный бассейн купальню, расписанную ренессансными фресками и отдали монашкам. Те омыли ее, причесали гладко-гладко, как причесывался Рейно. А у нее сроду не бывало такого порядка на голове. Потом в одевальне, похожей на гробницу Клеопатры облачили ее в тяжелые многослойные бело-золотые одежды из парчи. В пышном зале посадили на трон, надели на голову митру, вручили золоченый жезл и нарекли Папессой Иоанной. Сама не зная как, оказалась она опять у балкона. Камерарий с пряничной улыбкой доложил, что все готово и пригласил выходить. Выходить – сильно сказано, скорей уж она выползла как улитка, таща за собою всю тяжесть белого одеяния. Жезл не то чтобы помогал, скорей прибавлял ей веса. Бедный Папа, не диво, что он заболел. На балконе ждала золотая чаша с водой. Камерарий сказал, что это Святой Грааль. Вианн поставили рядом. И вот, первые колокола слетели сверху на волшебных крыльях и прозвонили приветствие. – Кампаноне и колокола собора Святого Петра! – объявил камерарий. – Ой! Я же не умею благословлять! – Просто скажите «Благословляю вас» и окропите. – Благословляю вас! И слова превратились в шоколадки самых разных форм и видов, и колокола перевернулись и приняли их в себя и вознеслись к колокольне. Подоспели следующие: – Эммануэль из собора Парижской Богоматери и его почтенное семейство! – Благословляю вас! И они понесли сласти домой, за горизонт. А следом: – Петерсглок Кельнского собора и его звонкие спутники! – Благословляю вас! – Колокола собора Святого Вита, Вацлава и Войтеха во главе с Зикмундом! – Благословляю вас! Над площадью Святого Петра слетался всемирный оркестр: большие колокола и маленькие, clochettes, и bourdons, колокольчики и куранты, carillons u chimes, do-si-do-mi-sols – и терпеливо ждали, когда Папесса дарует им свое благословение. Она благословляла, с губ сыпался шоколад, с пальцев брызгала святая вода, а колокольный звон не утихал. Через час даже в ее натруженных на кухне руках и плечах постреливало. Митра тяжелила голову, сползала то набок, то на глаза. Камерарий ее поправлял и все выкрикивал имена колоколов, церквей, базилик, соборов. В ушах звенело. К концу второго часа Вианн уже не различала, кто есть кто и с какой колокольни. Из монотонного звона выбилось только знакомое: – Колокола церкви Святого Иеронима! Главного звали Франциском. Жезл обрел колокольную тяжесть. Во всем теле гудело: Бом-м! Бом-м! Десница кропящая поднималась с трудом и болью. Плечи ломились под весом одежд. А чаша все не пустела. И неба не было видно за колоколами. – Благословляю вас, – сипела Вианн. Через три часа оказалось, что ее держат не ноги, а два серых кардинала, неизвестно когда возникшие за спиной. Но над площадью наконец-то прояснилось. – Последние, Ваше Святейшество, – камерарий тоже охрип. – Новозеландская делегация. И вот, когда улетели благословения в собор Святого Причастия, Вианн со слезами усталости опала на руки кардиналам. Пряничный камерарий прибрал опустевший Грааль и бережно вынул жезл из ее рук. – Все. Теперь спать. – Нет! – прохрипела она, трепыхнувшись одеждами как погибающий мотылек. – Мне нельзя спать, мне надо в подземелье! – Помилуйте, Ваше Святейшество, вы на ногах не стоите! – Чепуха! Чашечка шоколада – и буду как новенькая! Принесли самый крепкий шоколад, какой только сыскался в Ватикане. От него она мигом окрепла. Сбросила ненавистный парчовый кокон и митру, помассировала голову с блаженным стоном, да так и не причесалась. Из Папских покоев доставили письмо с благодарностью и праздничными поздравлениями, писанное под диктовку, но со Святейшей подписью неровной рукой. И маленький золотой ключик. Камерарий свел Вианн в душный подвал, и там отперла она в полу круглый ход, похожий на прокол кондитерского шприца, и спустилась по старинной винтовой лестнице под земную корочку.