Взгляни на дом свой, Ангел

Азирафаэль долго и тщательно готовился к своему дню и план его был безупречен: Париж, устрицы, возможно даже балет. Все изящно, культурно и безопасно. Но когда наступило утро, то он ясно понял, что не может везти Иисуса куда-то ещё кроме Лондона. Всё самое важное было здесь. Поэтому ангел первым делом привёл его в “Ритц”. Белоснежные скатерти, хрустальные бокалы, до боли знакомый интерьер. Они заказали обед, и Азирафаэль, нервно поправляя салфетку, завел свою привычную лекцию о тонкостях искусства сомелье и истории французской кухни. Однако достаточно быстро разговор как-то сам собой соскользнул с общего на личное. — Вот здесь, — вдруг сказал Азирафаэль, указывая на свой столик, — мы с Кроули в 1941-м отмечали... в общем, одно удачное стечение обстоятельств, связанное с некоторыми нацистскими шпионами. Я тогда страшно беспокоился, а он сидел с таким видом, будто это была самая веселая шутка в мире. Истории полились сама собой. Он рассказывал о Глобе, о Шекспире, о том, как когда-то Кроули, рыча от скуки, все же помогал ему спасать книги из горящей библиотеки в один из Лондонских пожаров. Он говорил о первых автомобильных гонках, о том, как демон завел свою Бентли, о бесчисленных бутылках вина, выпитых за шесть тысяч лет. Они вышли из «Ритца» и направились в Сент-Джеймс парк. Азирафаэль купил пакетик с зеленым горошком и они какое-то время молча кормили уток. Воспоминания накатывали волной, всё более яркие и болезненные. — А на этой скамейке, — голос Азирафаэля внезапно дрогнул, — мы сидели после всего этого ужаса с Адамом, и обменом телами. Ммм, долгая история. Мы сидели, я рассказывал ему про уточку и полотенце, мы смеялись, а потом он соблазнил меня обедом и я чувствовал… чувствовал, что я ему нужен. Он замолчал, глядя на деревья поодаль, и вдруг почувствовал, как по щекам катятся предательские слезы. Он смахнул их тыльной стороной ладони, сгорая от стыда. — Простите меня. Это непрофессионально. Я не знаю, что на меня нашло. Они остановились. Иисус повернулся к нему, его взгляд не был осуждающим, он был проницательным, словно он видел сквозь физическую оболочку и заглядывал прямо в душу. Задумавшись, он сказал: — Ты носишь в себе большую боль, Азирафаэль, — тихо сказал он. — И я ясно вижу, что их две. Одна — это рана, что угрожает твоему существованию. Я чувствую в тебе рану и потерю, словно часть тебя была скрыта от самого себя. И я думаю, что тебе придется разобраться с этим, но не сейчас. А вторая... — он сделал паузу, — вторая угрожает твоему счастью. И она, кажется, болит сильнее. Азирафаэль смотрел на него, не в силах вымолвить ни слова. — Я не специалист в счастливой жизни, — с легкой грустью признал Иисус. — Но я знаю одно: без настоящей любви такой боли, к сожалению, не бывает. А если то, что связывает вас, — это любовь... то где любовь, там всегда есть путь к прощению. Как бы долог он ни был. Эти слова прозвучали как разрешение, как выдох после долгой задержки дыхания. Азирафаэль, не в силах сдержать порыв, шагнул вперед и крепко, по-братски обнял Иисуса. — Ох, простите! — почти тут же испуганно ангел отпрянул. — Это совершенно неприлично! Но Иисус улыбнулся ему своей спокойной, всепонимающей улыбкой. — Всё хорошо, друг мой. Всё хорошо. И тогда глаза Азирафаэля загорелись новой решимостью. — Тогда... тогда я хочу показать вам лучшее место в мире. Пусть даже и издали. Ангел привел его на знакомую улицу в Сохо. Они не пошли к двери книжного, а зашли в кафе Нины и заняли столик у окна. Отсюда магазин был как на ладони. — Вот он, — прошептал Азирафаэль, и его голос снова обрел силу и теплоту. — Я открыл его в 1793 году. Эта вывеска... Кроули тогда сказал, что она слишком вычурная. Я помню каждую книгу на этих полках, как они появлялись у меня, как они расставлены… ну, или были расставлены. Последние несколько сотен лет я провел в этом магазине, вместе с... — он снова замолчал на мгновение, но на этот раз не от боли, а от переполнявших его чувств. — Вместе с Кроули. Он мог просидеть со мной в магазине часами, просто слушая, как я болтаю и рассказывая что-то своё, мы с ним вечерами выпивали, и иногда он засыпал на диване. И... и тогда… Он запнулся. Его лицо залилось густым румянцем. Он посмотрел на Иисуса, пытаясь найти слова. — Тогда... перед тем, как я всё испортил... именно там он меня поцеловал. А я... я… Иисус мягко положил руку ему на плечо. — Я понимаю. Но не думаю, что это конец вашей истории. И в этот момент Азирафаэль почувствовал невероятное облегчение. Груз одиночества и невысказанной вины не исчез, но он стал легче. Кто-то увидел его боль, понял её и не отверг. Они молча сидели у окна, смотря на книжный магазин, который был не просто зданием, а живым воплощением любви длиною в шесть тысяч лет — сложной, ранимой, но настоящей.