Прелесть.

— Пашуль, а что эта овечка постоянно трётся около тебя? — Кащей зашёл обратно в каморку, оставив ошеломленную Суворову за дверью. Людка сладко потягивалась на старом, просевшем и дырявом диване. Людмила Прокофьева — была из тех, кто отдастся где угодно и на чем угодно, лишь бы ходить с крутым парнем, да и побрякушки ворованные получать. Именно такие ей и дарил Козырев. Безделушки с нагрева. Мог побаловать её, ведь в ломбард — все равно нельзя нести, наверняка менты нагрянут туда и спросят за ворованные вещи, а ему они в хуй не уперлись. Понимал Козырев, что с нею свою дальнейшую жизнь он не видит, да и даже не задумывался никогда об этом. Не ходил и не разглагольствовал об отношениях с Людой. Однако, она делала это за него. Помазком Кащея назвать нельзя было — этаким он не являлся. И все из группировки прекрасно знали, что он у неё не первый и, вероятнее всего, не последний, но тему эту никогда не поднимали. Она являлся общедоступной лярвой, таких могли спокойно пустить по кругу. Но пока она с ним — все боялись к ней притрагиваться, но тем не менее знали, что Старший на такой не женится. Другое дело Вовкина сестренка. На самом деле, девчушка хорошая и воспитанная, чистая. Портить такую он не хотел. Понимал Козырев, что не нагулялся он еще, сердце ей разбивать не горит желанием. Но заинтересовала она его конкретно. Больше всего его бесило, что когда трахался с Людкой, представлял красивую мордашку Суворовой, что стояла за стенкой и пиздюкам помогала и даже не подозревала, что он тут делает. После поцелуя с ней, Паша сразу же понял, что сегодня к Людке сам пойдет, если та сама в качалку не додумается припереться. Аде-ли-на. Хотел бы он назвать ее своей. Подумать только — десятилетием назад на улице перед хулиганами за неё заступался и даже мысли не было, что когда-нибудь, она его заинтересует. Не по понятиям — друга сестричка всё-таки. Но из головы, сучка, не вылезает. Красивая вымахала. Очень красивая. Кащей не влюбился, нет. Кащей заинтересовался. Да и не только обёрткой её интересовала. Первый раз он встретил девчонку, которая вместо того, чтобы язык в жопу засунуть, показывала его острую сторону. Он никогда не позволял никому так с ним общаться. Ей можно. Как истерит, как смущается, как курит, как поёт, как глаза свои прячет от Кащеевых омутов. И всё-то ему нравилось в ней. Проблема была в другом. Нравилась она и Самиру. А она и не против его внимания. Он размышлял, понимал — надо просто оставить её в покое, пускай делает что хочет. Но не мог он так поступить. Девушка не только небезразлична ему была, но и Самир ублюдок. Не по-людски с ней обойдется, а он — ой как этого не хочет. Девушку такую нужно беречь, хранить, как зеницу ока. Покупать ей все, баловать, семью строить, лелеять и никогда в обиду не давать. И он всего бы этого хотел. Но сейчас перед ним лежит разукрашенная Люда, которая готова на любые унижения ради него, которая способна раздвинуть ноги в этой обшарпанной качалке, которая готова сделать всё, ради его внимания. Не водил он Прокофьеву никогда к себе домой. В голове крутилось у него постоянно: «мой дом — мой храм». Мог собутыльников позвать, выпить, пообщаться. Но с ночевой никогда никому не позволял оставаться. Ему было ахуенно спать одному. — Она на меня работает, — он застегнул пуговицы рубашки и взял со стола пачку сигарет, достав одну и прикурив. — А почему ты меня на работу к себе не взял? — Прокофьева обиженно надула губки, с которых уже давно размазалась вся помада. Кащей посмеялся. Люда и лечить людей. Блядство. — Не твое это. И иди вообще домой, уже поздно, — он начал наблюдать, как Прокофьева с ехидной ухмылкой встала с дивана и полностью нагая начала красться к нему. — Готовы ли вы ко второму раунду, боец? — спросила она, приблизившись к нему вплотную и опустив руку, начала массировать его пах через штаны. Кащей прищурено взглянул на нее и затянулся сигаретой. Люда, с той же самой ухмылкой расстегнула ремень на его брюках, ширинку и взору открылись мужские боксеры. Она встала на колени, убрала сожженные от многочисленного окрашивания волосы назад и стянула с него трусы, рукой проводя по стволу. Паша опустил взгляд вниз и снова представил Суворову. К члену прилила кровь. Сосала Люда так, как надо. За время, проведенное с ним, она полностью изучила его в сексе и делала все так, как он любит. Он мог оставить её спокойно без оргазма, потому что ему было просто это не обязательно. Чаще всего, она сама лезла сделать ему приятно, а он и не против. Она поглощала его полностью в рот, облизывала чувствительную головку, ладонью проходилась по всей длине и как будто бы она сама упивалась процессом. А Кащей только глубже трахал её в рот. Блядство. Почему он представляет вместо Люды, милое личико Суворовой? Представляет, как натянул бы длинные, блондинистые волосы девушки на кулак, когда она бы доставляла ему удовольствие. С ней он был бы нежен, аккуратен, а не как с Людой. На вряд ли бы Аделина вообще подписалась на такое. Через пару минут, Паша излился ей в рот, последний раз толкнувшись в её горло. Люда все покорно проглотила. Кащей поморщился, увидев, как она делает это. Он вообще редко целовал Прокофьеву, ограничивался простым чмоком в губы и то, пару раз в месяц или по пьяне. А после такого, желания целовать её вообще не было. Она просто не любима.        Паша натянул трусы вместе с брюками и уселся на диван. — Домой иди, — кинул он ей, откинувшись на спинку и прикрыв глаза, потирая лицо.

***

8 января 1989 год.

— Ну, Наташ! Ну ты опять козырного короля кидаешь! У тебя так совсем козырей не останется и ты проиграешь! — Аделина возмущенно, уже битый час, объясняла подруге, как правильно играть в «Дурака». Наталья зашла к Суворовой, потому что дома у неё никого не было. Родители уехали в Набережные Челны к родственникам, а тётку проводили пару дней назад в Саратов. Всё-таки, зимние каникулы скоро закончатся, поэтому, девушки виделись чаще. Ведь кто знает, когда они встретятся в неформальной обстановке? От скуки, Адель, на свою голову, решила научить играть подругу в карты. Рудакова совсем ничего не понимала, поэтому отбросила свои карты в сторону. — Черт с ними! Давай просто поболтаем, я уже устала в это играть, — Наташа разлеглась на кровати подруги и потянулась, — лучше расскажи мне: как у вас там с Кащеем? Суворова сложила колоду в упаковку и закатила глаза: — Господи боже мой, никак у нас с Кащеем! — А как же тот поцелуй? Не успела я из машины выйти, сразу лобзаться начали, — Наташа посмеялась, на что Аделина ущипнула её за бок. — После этого, он трахался с Людой в качалке. Больше мы с ним не виделись. Ну зато, он дал мне зарплату — целых сто рублей! Я на эти деньги пол года проживу, наверное, — Рудакова выпучила глаза, когда подруга поведала ей об окончании вечера первого января. — Тварина. Никак определиться не может. А про деньги — молодец. Откупился. Суворова вздохнула и легла к подруге: — Да что тут определяться, Наташ? Мы с ним — не пара, — она прикрыла глаза, на что получила ответный щипок в бок от подруги. — Не спать! Тогда объясни мне: кто тот загадочный незнакомец, с которым ты в ДК танцевала? — Наталья поиграла бровями, глядя на Суворову. — Это Самир. Мой новый начальник в «Усадьбе». — Он произвел неплохое впечатление. Может быть, Ваша честь желает присмотреться к нему? Девушки рассмеялись, а после, Аделина серьезно сказала: — Он неплохой. Но не в моем вкусе. Рудакова цокнула языком и закатила глаза. — В наше время только выбирать и стоит. Любит тебя — выходи замуж. Мужик и в пятьдесят лет — жених, а мы — бабы, обёрткой в наше время ценимся, и то, до поры до времени. Нет, Аделина так не могла: выйти замуж за нелюбимого человека. По-другому она была воспитана. Да и что из этого получится: прожить пол века вместе, чтобы потом ненавидеть своего мужа за каждый его шаг в старости? Не этого она хочет для себя. Не хочет получать подарки от нелюбимого, не хочет получать внимание от нелюбимого, не хочет отдаваться нелюбимому. Не хочет нелюбимого. Выйти замуж — не напасть. Как бы замужем не пропасть. — Нет, Наташенька, я так не умею. Мне нужен принц на белом коне. — Знаю я одного такого принца. Только вместо коня — белая Волга. Они снова залились смехом. Суворова ударила подушкой подругу, после чего, ей пришла ответка, только уже другой подушкой. Началась шуточная драка под звонкий женский смех.

***

Аделина ровно в семь стояла в «Усадьбе» на сцене и исполняла песню Анны Герман — «Когда цвели сады». Каникулы — каникулами, но работа — работой. Сегодня, вместе с Самиром в ресторане был и Рустам. Суворова успела с ним познакомиться — очень приятный и мудрый парень. Она успела заметить, что за дальним столиком сидел Кащей вместе со своей пассией. Всё-таки прислушался Аделину и сводил Люду в приличное место. Она, быть может, и не заметила его, если бы он как всегда на неё не таращился. Всегда Аделина чувствовала, когда на неё кто-то смотрел. Но как в ни в чем не бывало, она продолжала петь:

И платье шилось белое, Когда цвели сады, Ну что же тут поделаешь? Другую встретил ты. Красивая и смелая Дорогу перешла, Черешней скороспелою Любовь её была

Самир и Рустам поприветствовали Старшего, когда заметили, что он посетил их ресторан. — Здарова, Кащей, — мужчины пожали руки друг другу и взглянули на Люду, просто кивнув ей, — какими судьбами? — поинтересовался Рустам. — Да интересно стало, чем вы тут людей травите, — Паша и остальные мужчины звонко посмеялись, — мужики, ваш пацан сильно ушатал моего на танцах в ДК. Пацан стоял спокойно, а жирный какой-то, кудрявый, первый полез к нему. Не по-понятиям как-то. У паренька черепушка пробита, из дома не выходит, — Козырев закурил, поглядывая на Самира и Рустама. Последний задумчиво почесал щеку. — Это брат мой младший. Ты не обессудь, Кащей, я решу с ним. Фанеру пробью — как шелковый станет. Скорлупа — сам понимаешь. Молодые, горячая кровь, — Паша многочисленно кивнул. Рустаму он доверял. Ринатов действительно являлся хорошим, справедливым Старшим и он был уверен, что тот разберется со своим братом младшим. При нем лично скорлупу отчитывал и не хилую фанеру пробивал. Ринатов и Азимов еще о чем-то не особо важным поговорили с Кащеем и удалились к гостю, у которого появились жалобы на официанта. А Прелесть продолжала петь:

Один раз в год сады цветут, Весну любви один раз ждут, Всего один лишь только раз Цветут сады в душе у нас, Один лишь раз

Один лишь раз…

Стол у Прокофьевой и Козырева был нескромный: горячие блюда, естественно водка, Людка еще десерт какой-то выпросила. — Смотри, эта овечка и тут устроилась. Позорище. Если бы моя дочь в таких кабаках выступала — я бы её отпиздила, — Люда обернулась на знакомый голос. Кащей понял, что это — простая женская зависть. Прокофьева, за одну смену в своем киоске не заработает столько, сколько зарабатывает Прелесть своим прелестным голоском за пару песен. Да и хуйню она сморозила. Ну если Бог ничем не наградил, кроме огромной задницы, мыслить по-другому и не получится. Аделина закончила петь, а Паша проследил за тем, куда она пойдет. — Я щас, — он встал из-за стола и направился в уборную, куда пару секунд назад зашла Суворова. Застал он её красующейся перед зеркалом и подкрашивающей губы. — Привет, Прелесть, — он зашел в помещение и облокотился на плитку, глядя на неё, скрестил руки на груди. Та мимолетно бросила на него взгляд и продолжила дальше красить губы. — Здравствуй. Всё-таки прислушался ко мне и сводил Люду в нормальное место? — она ехидно ухмыльнулась. — Нет. Пришел проведать, как ты работаешь. — Я работаю прекрасно. Всё? — она закончила с губами и сложила помаду в сумку, свисающую на плече. — Самир не лез к тебе? Опять двадцать пять. — Нет. Только я к нему, — она подошла к проходу, но Козырев загородил его, встав стеной. — Не доводи до греха, Суворова, — Паша ближе приблизился к её лицу, заглядывая в голубые омуты. — Не лезь в мою жизнь, — прошептала она, приблизившись к его уху. Несколько секунд они стояли и прожигали друг друга взглядами. — Меня ждут. Тебя, кстати, тоже, — Аделине осталось спеть еще одну песню и она должна была идти домой. — Давай поговорим. — Иди нахуй, Кащей, — Суворову стала выводить из себя эта ситуация и она начала толкать его, чтобы он хоть чуть-чуть открыл проход. Но тот стоял — словно Китайская стена. Даже не пошевелился. Он схватил её за руку и прижал к своей груди. — Не мудрено кусать руку, которая тебя кормит, правда? — Паша приблизился к её губам, но Адель быстро отстранилась. Да что он себе позволяет? — Не смей. — Я хочу. Его пальцы легли на её нежный подбородок и большой провел по нижней губе. Суворова старалась держать дистанцию. — Тебя ждёт твоя Мальвина. Не разочаровывай её, — она быстро спохватилась и пролезла в маленький промежуток, что образовался между рукой Кащея и проходом и вылетела из уборной. Отыскала среди столов глазами Люду: та сидела за столиком и опрокидывала стопку водки в себя. На сегодня, пожалуй, хватит. По пути она встретила Самира, что стоял и смеялся с каким-то официантом. — Самир, могу ли я попросить тебя отпустить меня домой? Я плохо себя чувствую. Можешь заплатить меньше, — Аделина отвела его в сторону от официанта. Тот обеспокоено взглянул на нее, а потом кивнул. — Иди, конечно. Может, подвезти тебя? — Азимов нахмурил брови, разглядывая ошеломленную девушку. Сзади них прошел Кащей и посмотрел прямо на Суворову. Самир все понял. — Он обидел тебя? — мужчина кивнул на Пашу, что усаживался за столик напротив Люды. Адель посмотрела на Козырева и они снова встретилась взглядами. Потом отрицательно замотала головой. — Нет, дело не в нем. Правда, плохо чувствую себя. Слабость, — Самир недоверчиво посмотрел на нее, а позже кивнул. — Жди, сейчас принесу твои кровные, — Азимов удалился. Аделина села на стул для персонала, что стоял около стены и стала ждать Самира. Невыносимо хотелось уйти поскорее домой и лечь спать. Если бы не Козырев, она бы смогла спеть еще десяток песен, но он вымотал её своим странным поведением. Почему он позволяет себе так обращаться с ней? У него есть девушка, а Аделина — не его собственность. Он не может так легко указывать ей — что можно делать, а что нельзя. Злило его поведение. Суворова и сама на себя злилась. За то, что позволила тогда целовать себя. Но почему он бегает от неё к Люде? И почему ему не безразлично то, что она может как-либо проявлять инициативу в общении в сторону Азимова? Из раздумий ее вывел подоспевший Самир, который нес в руках её заработанные. Их оказалось больше, чем она ожидала. По сути, он должен был заплатить ей меньше, так как она не спела ещё одну песню. — Тут же больше, — девушка насчитала пятьдесят рублей. Азимов улыбнулся. — Дают — бери, не дают — отбери, — он подмигнул ей. Суворова расплылась в улыбке. — Иди уже домой, отдыхай, — Самир приобнял девушку, в качестве прощания. — Спасибо, — просто сказала она, сложила деньги в сумку и ушла к выходу. Когда Аделина выходила из заведения, спиной она чувствовала взгляд Козырева.

***

Ночью Суворова долго не могла уснуть и прибывала в раздумьях. После ресторана она направилась к Наташе в общежитие, хотелось поделиться прожитым днем и попросить совета. Подруга тихо посапывала на соседней койке, а Аделина думала. Почему её персона вызывает такой интерес у Паши? Всё это можно было бы свести к тому, что она являлась сестрёнкой его друга. Но как объяснить то, что Козырев, вот уже второй раз лезет к ней целоваться? Почему ему не все равно, что она допускает то, что ей нравится Азимов? В голове крутилось слишком много вопросов. Понятно было одно — Паша испытывает к ней интерес. Аделина поделилась с Наташей своими мыслями и та была полностью с ней согласна — Козырев неровно к ней дышал. Но в каком плане? Он хочет затащить её в постель, сделать местной давалкой как Людку? Так она не хотела. Интересный он человек — в отношениях с одной, а целуется с другой. В сердце эта мысль немного укольнула её. Какая бы Прокофьева профурсетка не была, женскую солидарность Суворова имела. Хотя, Людмилу жалеть по сути было нечего. Она сама выбрала для себя такой путь. Ей было выгодно находиться с ним отношениях — если Аделине он так спокойно отстегнул целых сто рублей, просто за то, что она помогла мальчику, то сколько же он дает Прокофьевой? Часто она замечала на ней золотые побрякушки. Сама Люда вряд ли бы заработала на них в своем киоске. Ворованные. Не могла Суворова и ответить на вопрос: испытывает ли она сама что-нибудь к Паше? Знала только одно — он холодный, ветреный и вспыльчивый. Но ещё и заступается за неё, смотрит так глубоко, будто в душу заглядывает, улыбается мило, поступки стоящие совершает. Не могла она себя представить с другом родного брата. Да и не хотела, чтобы Паша ей сердце разбил.