Крылья над Севером

      Утро в столичном городе начиналось с мягкого гула строительных лесов. Звуки молотков и тяжёлых грузовиков давно стали частью городской музыки, будто Эстерн дышал в такт каждому удару, восстанавливаясь после ужасных потрясений, оставленных событиями четырёхлетней давности.       Эвелин стояла у окна своей квартиры, вглядываясь в улицу университетского квартала. За целый год пребывания здесь её квартира не стала ни капли уютнее, возможно, всему виной было изобилие тяжёлых книг, замысловатая стеклянная посуда и практически маниакальная чистота. Хозяйку квартиры всё устраивало, так же, как и всех её соседей, в этом недавно отремонтированном доме: из её квартиры никогда не раздавалось шума, никто не слышал даже скрипа половиц или свистящего чайника. Если бы не периодические столкновения у входной двери, все бы думали, что тридцать восьмая квартира давно пустует.       Новоиспечённый профессор Бауэр держала в руках чашку с ароматным кофе, с утра его запах помогал ей не погружаться слишком глубоко в воспоминания. Своеобразный ритуал, который она соблюдала почти каждый день, а порой и вечер.       Знакомый шаг за дверью заставил Эвелин отложить чашку на стол и подойти к двери ещё до того, как в неё постучат. Был хоть какой-то плюс от оглушающей тишины в этой квартире — гости никогда не были неожиданными. Если этот оплот отшельничества вообще можно было назвать плюсом.       — Ты снова не спала? — Мариса, как всегда, появилась ранним утром, ещё до своей смены в госпитале. Русые волосы были собраны в аккуратный, строгий пучок, не давая ни единой пряди выйти из строя. Умела она выглядеть собранной даже в ранний час, когда большинство людей ещё не вполне проснулись. Заходила скорей по привычке, нежели по делу, пару раз в месяц. Мариса огляделась: кухонный стол, прикрытый горой книг, конспектов и тетрадей, на кухонной столешнице стоял переносной горелочный набор с замысловатой конструкцией колб и стеклянных трубок. Могла и не спрашивать…       — Спала, — сухо ответила Эвелин и, развернувшись, вернулась к своей чашке. Да, водился за ней грешок привирать о своём недосыпе, но какой прок был вываливать на сестру и без того очевидные проблемы? Да и не то чтобы это были проблемы — так, небольшие трудности с качеством сна, которые Эвелин уже давно приноровилась решать самостоятельно. Как именно она их решала — вопрос другой…       Допытываться Мариса не стала, соблюдая негласное правило: не лезть, пока та прямо не попросит. Напирать на Эвелин с излишней заботой — пустая трата нервов и аптечного снотворного, у которого, должно быть, уже и срок годности вышел, валяясь в комоде нетронутым. И раз уж на то пошло, выписывать химику рецепты на лекарства, большинство из которых она и сама может синтезировать, было не более чем попыткой успокоить заботливую душу.       На кухне раздался хруст свежего хлеба. Мариса сооружала простой завтрак и рассказывала о госпитале: о вчерашнем юном пациенте с переломом руки, об отставном военном, который в свои восемьдесят умудрялся флиртовать с медсёстрами, о пополнении персонала, которого так давно не хватало. Такие короткие завтраки, а иногда и более долгие ужины, всегда дарили тёплый шлейф комфорта, согревавший холодную и скучную квартиру не один день. Эвелин на её фоне выглядела более резкой, почти контрастной рядом с мягкой внешностью и нежным характером сестры. Противоположности притягиваются, кажется, так говорят.       Покончив с лёгким завтраком, без которого младшая Бауэр вполне могла обойтись, игнорируя и совершенно не стесняясь урчания в животе, они вышли на улицу. Но всё же мысль воздать хвалу за такие заботливые мелочи вертелась на языке. Благодарила Эвелин её нечасто, может, в силу своего замкнутого характера, а может, думала: сестра и так всё знает. Воздух, уже лишённый летнего запала, освежал и делал женские щёки немного румяными. Стоило задуматься об одежде потеплее или о транспорте, но это всё прихоти здешних горожан, и к этой парочке они никак не относились.       — Увидимся вечером, — попрощалась Мариса, расходясь с Эвелин по разным улицам.       Академия, к которой спешила Эвелин, занимала старое здание из серого камня, уцелевшее в войне, стены были исчерчены трещинами, но окна сияли новыми стёклами. На ступенях у входа всегда кто-то сидел, читал конспекты, спорил об оценках или завтракал перед занятиями. Всё это напоминало учёбу в Хизуру: те же молодые лица, те же стремления, как когда-то были и у неё. Хорошее было время, впрочем, и сейчас жаловаться не на что.       В начале своего карьерного пути в медицинской академии Эвелин Бауэр наслаждалась работой в одиночестве, но спустя пару месяцев ректор Вишеп решил поставить одного ассистента под её крыло. Сперва это навязанное сверху соседство утомляло, всё-таки работать в тишине нравилось больше, но очень быстро профессор и молодой лаборант научились трудиться сообща. Бауэр фиксировала реакции, делала заметки, возвращалась снова и снова к экспериментам, пока результат не становился чистым и повторяемым. Ассистент же всем своим существом старался не навредить ходу работы, а порой даже приносил пользу, в виде подготовленного рабочего места или обеда, про который профессор безбожно забывала. Так было в первые недели их сотрудничества, но время, как и любой реагент, постепенно меняло состав их взаимодействия: Бауэр постепенно перестала проверять каждое его движение, и он стал надёжной частью её лаборатории.       День строился обычным сценарием: с лекциями для студентов и исследовательскими проектами, над которыми, к величайшему счастью, никто не стоял надзирателем. Одно из условий, которое талантливому химику удалось выторговать у совета академии, при устройстве на работу.       — Я понимаю, что термодинамика реакции недостойна вашего внимания, господин Кидэ, но постарайтесь хотя бы прикрывать рот, когда зеваете, — с этими словами профессор покинула лекторий, чем вызвала нешуточное волнение у студентов. Неужели пойдёт к ректору из-за одного только болвана? Профессор Бауэр, конечно, женщина, но ранимой и импульсивной студенты её никогда не видели и не предполагали, что увидят.       Но беспокойства быстро сошли на нет, когда преподаватель вернулась в аудиторию с небольшим деревянным ящиком, из которого выуживала колбу, штатив и горелку. Студенты понемногу оживились, точно так же, как и светло-зелёный раствор, который начинал медленно нагреваться и закипать на столе перед самым сонливым слушателем. Чудо, если он выпустится из академии в ближайшие пять лет, но может у Бауэр хоть как-то получится не краснеть за этого лентяя, когда он пойдёт работать под началом Марисы.       Из круглой колбы начал исходить дым, не дожидаясь катастрофы в виде порезанных лица и рук, Эвелин накрыла небольшую химическую установку тем самым деревянным ящиком, в коем всё это и принесла. Прошло несколько подозрительно спокойных секунд, пока из-под ящика, не раздался глухой взрыв стекла, врезающегося в дерево, которое профессор, любезно для окружающих, придерживала сверху рукой. Открыв произошедшее на всеобщее обозрение, студенты увидели разбитую в порошок лабораторную посуду, и струйки чёрного дыма, быстро затягивающиеся в открытое окно.       — Итак, — профессор подняла глаза на аудиторию. — Почему произошёл взрыв? — Не успела она закончить свой вопрос, как со всех рядов взлетели руки, но очень скоро студенты начали выкрикивать свои предположения, не дожидаясь разрешения. Даже балбес Кидэ присоединился к дискуссии и выдал что-то вразумительное.       Методы были своеобразные, но доходчивые. Студентам она нравилась. Аудитория постепенно пустела, молодые люди шумно собирали тетради и книги, переговаривались в коридоре, оставляя после себя еле заметное эхо. Бауэр не спеша спустилась по ступеням кафедры, держа под мышкой пострадавшую бандероль: унести бы это побыстрее, пока не пришлось выслушивать от ректора. Позже она просто купит новую колбу. Как обычно.       В это же мгновение дверь аудитории приоткрылась, и из-за неё выглянул профессор Грэнвилл: человек за пятьдесят, в дорогом костюме и с высокомерным выражением лица. Мог бы этот день стать чуточку лучше, если бы она его не встретила? Определённо. Его игра с тоном и фамильярностью уже порядком надоела. И какую порцию непрофессионализма он решил ей выкинуть сегодня? Милочка? Душенька? Просто Эвелин? Она машинально нащупала карандаш в правом кармане белого халата и уже представляла, в какую часть его дряблого тела он мог бы войти. Сомнительного нравственного качества фантазии, но только они и подпитывали её спокойствие.       — Золотце, надеюсь, студенты не сильно тебя напугали. Первые лекции всегда проходят ужасно… Особенно у молодых особ, вы, так сказать, боитесь показать своё превосходство перед студентами.       Золотце… Надо же, за всю неделю ни разу не повторился. О чём он сейчас говорит? Первые лекции профессора Бауэр были еще год назад, как только она переехала в Эстерн, мог бы потрудиться запомнить.       А это интересная мысль, может провалы в памяти или деменция не позволяют ему обращаться к ней по фамилии? Но уж слово «профессор», он мог запомнить, сам ведь с таким упоением себя называет. Убрать бы этого персонажа из жизни медицинской академии и тогда Эвелин бы вообще ни на что здесь не жаловалась, но разве может жизнь быть настолько идеальной?       Если она и могла хоть чему-то у него научиться, так это укладывать волосы: единственный его безукоризненный навык, который она постигала с большим трудом. Терпение, Эвелин. Терпение — это добродетель.       — Доброе утро, профессор Грэнвилл, — «Свали с глаз моих». Проходя мимо, Эвелин чётко уловила нотки лавандового мыла, не самый подходящий для мужчины аромат, хоть и весьма недурственный. «Мылся ты, мерзкий старикан, явно не дома». — Приятный аромат лаванды, профессор, вашей жене должен понравиться.       Он поднёс запястье к носу и сделал пару глубоких затяжек, пробуя то, что Бауэр почувствовала на расстоянии. К сожалению, лицо его расплылось в довольной улыбке. Как бы она хотела хоть раз вывести этого человека из себя, но он, кажется, был непробиваем. Хотя, именно благодаря этому свойству его ума, она не упускала возможности макнуть его в собственное дерьмо, мелочь, а приятно. Но на этом их встречу можно закончить, Эвелин кивнула и поспешила выскочить в коридор. Каменный пол в академии отчеканивал каждый шаг, который ложился на него и казалось, оповещал всех присутствующих, куда она направляется. Неприятное чувство. Еще несколько метров, и спасительная дверь!       Есть! Знакомые запахи спирта и реактивов возвещали о безопасной от Грэнвилла территории; Эвелин с упоением облокотилась спиной о закрывшуюся дверь.       — Ангелочек или дорогуша?       — Золотце, — процедила Эвелин с закрытыми глазами, перехватывая небольшой ящик в обе руки.       — За всю неделю не повторился… — Ян умел немного разрядить атмосферу. Ему было простительно цитировать вольности профессора Грэнвилла, потому что Ян Фольмер никогда на её памяти не пересекал границ, которые Эвелин прочертила, казалось бы, вместе с формулами на доске. — Доброе утро, профессор, — сказал он, аккуратно ставя поднос с реактивами на стол. — Всё готово.       Он посмотрел на профессора и заметив результат очередного её лекционного эксперимента, записал пару строчек в свой блокнот.       Профессор поставила груз на пол и, застегнув белый халат, прошла к своему столу. Цель в этом месяце была точной и простой: синтезировать соединение, которое можно использовать при определении следов яда в крови. Потенциальная польза для судебной медицины была огромной. Но в глубине души жило понимание, что граница между лечением и разрушением слишком тонка, почти прозрачна, любое открытие, как только вырывается наружу, становится инструментом. Бауэр старалась не думать об этом слишком часто.       Эксперимент шёл по плану и без нарушений, ассистент осторожно выстраивал кюветы, следил за каждым движением наставника, не задавал лишних вопросов. Бауэр почти забывала о времени за лабораторным столом, так сильно увлекала эта работа, пока Ян аккуратно не напомнил о необходимости сделать перерыв.       — Вот здесь получился странный образец, — Эвелин рассматривала маленькую пробирку с тёмными кристаллами. — Нужно попробовать на мёртвых тканях… Запиши его для анализа в морге, я передам документы Марисе сегодня вечером.       День медленно тянулся, прерываясь лишь лёгким стуком колёсной тележки по кафельному полу лаборатории и тихими шорохами бумаги, когда Эвелин переносила записи с одной тетради в другую. Ян аккуратно подставлял новые пробирки, корректировал показатели на шкалах приборов и следил за реакциями, которые возникали в её экспериментах. В глазах мужчины читалась восхищённая смесь профессионального интереса и тихого личного трепета, он видел, как с легкостью Эвелин управлялась с химией, как точно и без лишней суеты она фиксировала всё, что ей подбросит эксперимент.       Будучи не слепым, он не мог не замечать и её линию подбородка, наклон плеча, концентрацию в глазах, когда она держала реактив, слегка приседая у стола. Ян знал: никогда не позволит себе лишнего. Но сегодня, после нескольких часов работы, когда в глазах Эвелин мелькнуло лёгкое удовольствие от повторяющихся измерений, его смелость немного подкатила к краю «а что если?».       — Хороший результат, Фольмер, ты молодец, — сказала Эвелин, опуская наконец инструмент на подставку.       — Профессор, — начал он, едва слышно, когда она собирала свои вещи, — завтра после работы… может, вы хотите выпить чашечку кофе? Или поужинать?       Эвелин остановилась, слегка наклонив голову, уловила дрожь в его голосе: тихую тревогу, смешанную с волнением. Едва ли она будет беспокоиться о его разбитом сердце, но лучше бы, чтобы их совместной работе ничего не мешало.       — Ян, у тебя хорошее будущее в этой академии, сконцентрируйся на своей работе и не позволяй лишним чашкам кофе превратить тебя в профессора Грэнвилла. — Да, этот кадр способен сделать любую ситуацию комичной, образец для неподражания. — Иначе мне придётся найти другого ассистента, — пару секунд она постояла, наблюдая за его выражением лица.       Вот только зачем? Она же и так не собиралась беспокоиться об этом… Привыкать к новому подопечному та ещё головная боль, особенно для придирчивой Эвелин. Вот почему, и никак иначе. Не станет она беспокоиться и подтирать мужчине сопли, это будет унизительно для обоих. Думала она конечно, что такая ситуация может произойти, но надеялась, что сделала всё, дабы её избежать.       — Извините, профессор. Мне стоит присутствовать сегодня? — Неловкость за прошедшую минуту сделала его лицо по-юношески красным, вдобавок к аккуратно лежащим русым волосам, всё это скрадывало пять или шесть лет от его настоящего возраста. Эвелин и сама выглядела моложе своих тридцати двух лет, но отчего-то никак не могла себя представить рядом с Фольмером в роли отличной от старшего наставника. Парень был симпатичен, не глуп, что она заметила не сразу, но всё же заметила. Но… Нет. Точно нет.       — Конечно! — её голос звучал спокойно, будто она вовсе не обратила внимания на его попытку назначить свидание. — Я бы даже сказала, нужно. И приоденься по возможности.       Ян остался позади, наблюдая за ней. Он понимал: в мире профессора Бауэр существует строгая грань между личным и профессиональным. Но именно этот порядок, эта дисциплина, делали её привлекательной в его глазах. Он тихо провёл рукой по воротнику халата, словно проверяя, не задушит ли его смущение при их следующей встрече, которого он сейчас отхватил сполна.       Эвелин тем временем спускалась по ступеням академии, чуть прижимая сумку к бедру и думала, как очередной день был прожит. Ну почти.       

──── · ❆ · ────

      Леви Аккерман входил в просторный вестибюль, опираясь на трость. Боль в левой ноге сопровождала каждый его шаг, но выражение лица оставалось прежним. Он привык не показывать слабости, даже когда тело каждый день напоминало ему о цене, уплаченной за выживание человечества. Впрочем, если бы платить пришлось только ему, то не так уж и дорого всё это выходило.       Внутри пахло бумагой, чернилами и свежесваренным кофе. Коридоры гудели от шагов и приглушённых разговоров. Сотрудники спешили с папками, кто-то ругался из-за несостыковок в отчётах, кто-то жестикулировал у карты, на которой отмечались очаги мелких беспорядков. Иногда он замечал, как молодые офицеры украдкой смотрят на него и от этого немого пафоса становилось тошно. Мир без титанов оказался миром с сотнями мелких проблем: воровство, споры за землю, контрабанда оружия, конфликты местных банд. Ничего из этого не шло в сравнение с прежними битвами, но Леви понимал: люди и здесь найдут, как разрушить самих себя.       В приёмной, перед дверью его кабинета, молодой секретарь робко поднял голову, он всегда делал это одинаково, старался угадать настроение капитана, прежде чем заговорить.       — Кофе? — нерешительно предложил он, перебирая в руках стопку бумаг, которую, каким-то чудом, нужно было подсунуть начальнику.       — Нет, — отрезал Леви, даже не повернув головы. Горькие помои, как он окрестил этот напиток, никогда его не впечатляли, утро можно было начать и без них.       Он вошёл в свой кабинет, закрыв дверь чуть сильнее, чем допускал хороший тон, и на мгновение позволил себе выдохнуть. Комната была просторной, с высоким окном, за которым шумел город, ещё молодой и ранимый после катастрофы. Работа в департаменте безопасности имела мало общего с тем, чем Леви Аккерман жил раньше. Бумаги, отчёты, редкие совещания и ещё более редкие выезды. А в остальном всё то же. Люди по-прежнему умирают, только теперь медленнее и с печатью одобрения на документах.       В кабинете было тихо, и Леви часто ловил себя на мысли, что эта тишина не из тех, к которым он привык, а его размеренные дни временами раздражали. Но именно в этой тишине и заключался весь новый порядок жизни, за которую он отдал довольно много и теперь не имел права жаловаться. Леви сел за стол, положив трость рядом, и взял верхний документ. Строчки сливались в сухую статистику, но он читал внимательно, цепко, не в том он возрасте и не в том положении, чтобы совершать промахи на бумагах.       Резкий стук в дверь вырвал его из мыслей. Он даже не успел ответить, как дверь распахнулась, и в кабинет ввалился Райнер, чтоб его, Браун.       — Капитан! — раздался слишком жизнерадостный голос, за которым последовал не менее тихий хлопок двери.       Леви поморщился, медленно подняв взгляд. Вечно этот идиот не знал, что значит «подождать». Райнер будто нарочно ломал привычный порядок. После Гула Земли и долгих переговоров он вернулся в военное подразделение, теперь уже под флагом объединённых сил. Занимается защитой приграничных поселений, контролирует порядок, поддерживает дисциплину среди солдат. Райнер хорош в этом. В нём видели авторитет не только за силу, но и за ту странную честность, которую он обрел после всех предательств и ошибок. А спустя долгие четыре года в нём появилась лёгкость, которой раньше не было, как будто тяжесть вины наконец-то отпустила. Наверное, именно эта лёгкость не нравилась Леви больше всего.       Капитан отложил отчёт. Смотрел на этого громилу, и в груди что-то скреблось, не к добру видеть довольного Брауна — это всегда сулило лишние хлопоты. Человеческий парадокс во плоти, как он про себя его называл.       — Есть дело, — Райнер откинулся, сцепив руки в замок. — Сегодня вечером у генерала Фогеля банкет. По случаю Дня города. Ничего помпезного, просто собрание офицеров, чиновников и ещё кучка тех, кто помогает обустраивать Эстерн. Будет даже делегация из Хизуру.       Леви тихо хмыкнул и демонстративно поднял бумажную папку до уровня глаз.       — Пропущу.       — Нет уж, — Райнер резко подался вперёд, и на секунду в его взгляде мелькнула та же твёрдость, что когда-то на поле боя. — Ты пойдёшь. Даже если придется втянуть Габи и Фалько! Они сами тебя отсюда вытащат и, честно говоря, я бы не хотел видеть, как это будет происходить.       Имена этих двоих прозвучали как угроза. Леви почти услышал их голоса в своей голове и невольно вздрогнул. Эти подростки могли довести кого угодно и если они услышат от заботливого дядюшки, что капитану необходимо общество, дабы не впадать в уныние, они перевернут его квартиру вверх дном, пока его не одолеет мигрень. И не на такое были способны...       — Вот же мелюзга, — пробормотал он себе под нос. — Ты хуже них, Браун.       — Ты всё равно не сбежишь, капитан, — Райнер поднялся, хлопнув ладонями по коленям. — Я заеду за тобой вечером. В семь. Надень что-нибудь… ну… — он задумался, оценивающе глядя на строгую форму Леви. — Впрочем, на тебя и так будут смотреть.       — Рад слышать, — он точно был не рад это слышать… Экспонатов и в музее полно, а становиться одним из чучел, на которое будут пялиться, ему совсем не хотелось.       Получив заветное, хоть и немое согласие, Райнер ушёл так же стремительно, как и вошёл, оставив за собой запах новых кожаных перчаток. Дверь ещё качнулась на петлях, а Леви уже откинулся в кресле, прикрыв глаза. Казалось, этот человек только что пронёсся ураганом по тихому кабинету, разметав его привычный порядок по потолку и стенам. В висках стучало от непрошеного приглашения, а сам факт предстоящего вечера неприятно скрипел где-то на границе сознания, прямо как эта паршивая дверь, смазать которую руки так и не доходили.       Он прекрасно понимал, зачем нужны такие собрания: альянсы, знакомства, обмен информацией, политические игры и лизоблюдство. Всё это важно. Разумеется. Чёртово желание толпы смотреть на «героев былых времён» делало его частью декора, и Леви от всей души ненавидел такие моменты. Требовалось ровно три секунды, чтобы взгляд любого незнакомого ему человека прошёл три стадии, выученные капитаном наизусть: непонимание, узнавание, сочувствие. От последнего уже тошнило. Отчасти из-за этого Леви и согласился покинуть Либерио со всеми, но слухи о сильнейшем воине человечества, который сейчас и с ребёнком не справиться, дышали в затылок и игнорировали любые переезды. Не успел он отодвинуть эти надоедливые мысли и вернуться к отчёту, как дверь жалобно скрипнула, и в кабинет просунулся молодой секретарь.       — Капитан Аккерман, — голос прозвучал мягко и почти виновато. — Тут новые формы для заполнения. От Совета международных отношений. Сказали, что нужно к завтрашнему утру.       Боже, если парень хотел добить его, то мог бы сделать это побыстрее, не запинаясь в дверях и не тянув кота за хвост. Леви сложил три пальца на переносице и старался сохранить спокойствие. Тихонько кивнул и, не открывая глаз, почувствовал, как на стол легла приличная порция бумаги. Парень лет двадцати, худощавый, с вечно торчащей прядью каштановых волос, по которой его можно было узнать издалека, поёжился и виновато улыбнулся, когда закрывал за собой дверь, оставляя содержимое кабинета мариноваться до самого вечера.       В голове Леви гудели сразу две мысли: бесконечные отчёты, которые нужно перелопатить и подписать, и нависший над вечером банкет, на котором ему придётся изображать заинтересованность.