in a flare of crimson

      Школа Кота всегда была… скажем так, посвободнее с правилами, чем их «родственные» Школы.       Грифоны, например, ни за какие деньги не возьмут заказ на человека. Волки — свято верят, что разумных существ, не приносящих вреда, трогать нельзя.       А старшие Коты учат иначе: бери тот заказ, который позволит тебе прожить еще одну зиму, — потому что в долгосрочной перспективе для мира куда лучше, когда ведьмаков хватает с лихвой, чем наоборот. И хотя большинство Котов предпочитают выходить на Путь по одному, никто и слова не сказал против, когда Седрик и Аксель стали странствовать вместе.       Они, по сути, неразлучны с самого начала — еще до Испытания Травами. С тех пор, как Акселя привели в крепость, год спустя после Седрика, и тот обнял дрожащего мальчишку, пообещав, что все будет хорошо. Что он его защитит.       Наставники произносят их имена на одном дыхании — Седрик-и-Аксель, — а товарищи подшучивают, что они и в сортир, наверное, ходят вдвоем.       Но Испытание Травами — это то, через что каждый ведьмак проходит в одиночку. Выживет или умрет — как решат боги.       Седрика и Акселя не волнует и это.       Аксель тайком пробирается в зал Трав и остается рядом с Седриком, пока тот бьется в конвульсиях, кричит, рыдает и выворачивается наизнанку, превращаясь во что-то уже не совсем человеческое. Он держит его за руку, не отпуская, даже когда судороги ломают ему два пальца — настолько, что потом магам приходится сращивать кости. Когда один из чародеев пытается выдворить его из комнаты, Аксель разгрызает ему руку до крови.       Год спустя никто даже не пытается сказать Седрику, что он не имеет права сделать то же самое. Он держит Акселя за руку все это время, тихо и невпопад напевая мелодии поверх криков дюжины умирающих мальчиков.       А когда становится ясно, что Аксель выживет, Седрик засыпает прямо в кресле у каменной койки, уронив голову ему на бедро, — и так и остается, пока Аксель наконец не открывает глаза со щелевидными зрачками.       После этого им выделяют общую комнату — потому что наставники прекрасно знают: даже если дадут две, пользоваться те будут все равно одной. Они тренируются вместе, едят вместе, учатся вместе, спят вместе. Учатся целоваться — тоже друг с другом. А потом подглядывают за старшими ведьмаками, чтобы понять, что еще они могут.       Пока они вместе — им ничего не грозит. Седрик ведь обещал.       Так что никто особенно не удивляется, когда они решают выйти на путь вместе.       Наставники даже делают вид, будто не замечают, что первый год Седрик почти не покидает округу Стигги — кружит в радиусе пятидесяти миль, вырезая каждого утопца и всякую мелкую нежить, что посмеет показаться на свет. В настоящие странствия он отправляется только тогда, когда Аксель проходит свои Испытания и может присоединиться к нему.       Есть, конечно, и трудности — мало какой заказ оплачивается достаточно, чтобы прокормить сразу двух ведьмаков. Но есть и обратная сторона: это куда надежнее, чем поодиночке. А значит, они могут брать больше заказов, потому что меньше времени тратят на залечивание ран.       Седрик лучше держится в ближнем бою, Аксель более меткий — стреляет из арбалета и метает бомбы. Вместе они — чертовски слаженная пара, если уж судить самим о себе.       Первые годы, несомненно, тяжелые: теория и практика — это две разные вещи. Когда впервые сталкиваешься со стаей баргестов или гнездящейся парой архигрифонов, волей-неволей получаешь пару-тройку «учебных» шрамов.       В их первый год на Пути баргест разрывает Седрику грудь вместе с кожей и броней, оставляя глубокие борозды, из-под которых виднеются белые кости его ребер. Позже Аксель уже и не помнит, дышал ли он вообще в те мучительно долгие минуты, пока «Ласточка» не остановила кровотечение, а «Поцелуй» не вернул щекам Седрика хоть немного цвета.       Как только они могут себе это позволить, Седрик усиливает свой доспех металлическими вставками — ловкость и гибкость, конечно, хорошо, но видеть собственные кости он больше не желает.       Через два года Акселя хватает архигрифон, вонзаясь когтями в плечи, поднимает его в воздух и несет почти милю, прежде чем Седрику удается сбить чудовище на землю — яростным, отчаянным Аардом.       Аксель теряет сознание, ударившись о землю, а когда приходит в себя, видит, как Седрик все еще рубит мертвого архигрифона — снова и снова, утонувший в той бешеной ярости, которой так опасаются все Коты.       Он не останавливается, пока Аксель, шатаясь, не поднимается и не подходит к нему, кладя ладонь на предплечье — не зная, остановит ли это Седрика или тот, ослепленный кровавым безумием, обернет клинок против него самого.       Седрик останавливается.       Аксель, который в жизни не утруждал себя молитвословием, прямо там придумывает молитву благодарности — любому, кто, блять, его сейчас слышит.       Годы идут. Они учатся — достаточно быстро, чтобы эти уроки не стоили им жизни, хотя иногда недалеко и до этого.       Каждую зиму возвращаются в Стиггу — с новыми шрамами, новыми историями: о стае сирен, что клюнула на приманку ведьмака, размахивающего серебряным мечом на берегу, и так и не заметила второго, затаившегося на дереве с арбалетом, пока не стало слишком поздно; о хитрой бруксе, сумевшей ускользнуть от них трижды, прежде чем они все-таки загнали ее в угол; о лорде, заказанном собственным кузеном ради титула, который встретил ведьмаков лично, вежливо попросил помочь ему инсценировать смерть — и, заплатив вдвое больше, чем предлагал заказ, уехал в мир, став странствующим торговцем пряностями, легким на шаг и с песней на устах.       Так что да — парочка из них, мягко говоря, нетипичная.       Гухарт называет их гордостью своей линии, а Трейсе только вздыхает и говорит, что нормальных ведьмаков из Школы Кота вообще не бывает.       В целом — живут неплохо, если учитывать все, через что прошли.       После той катастрофы с архигрифонами оба стали куда осторожнее. Теперь они тщательно следят, чтобы не сорваться в то самое безумие — печальное наследие Кошачьих мутаций.       Некоторым из их братьев даже нравится это чувство — потеря контроля, свобода, возможность дать инстинктам волю. Но Седрику достаточно одного воспоминания о том, каким он тогда был, чтобы ощутить во рту горечь.       Аксель же до сих пор помнит пустоту в глазах Седрика — мертвую, бездушную — и точно знает: видеть это снова он не хочет. И уж тем более — ощутить самому.       Потому что Седрик тогда остановился.       А Седрик, как ни странно, из них двоих — мягче.       У Акселя под кожей живет больше злости, больше ярости — даже в лучшие времена.       И никто не даст гарантии, что если когда-нибудь сорвется он, а рядом окажется только тот, кого он любит, — он сумеет остановиться.

×××

      Осенью, спустя пятнадцать лет на Пути, они берут заказ — сопроводить торговый караван через один особенно мерзкий участок леса.       Для ведьмаков заказ странноватый: путешествовать рядом с людьми — всегда риск. Но караван маленький, всего три повозки да и платят щедро. В группе — восемь человек: сам купец, его жена и сын, погонщик на каждую повозку и двое носильщиков, которые заодно служат охраной от бандитов и прочей людской напасти.       На первый взгляд, работа — что надо.       Первые несколько дней и правда проходят спокойно.       Купец оказывается общительным малым, с десятком вопросов про разные края, где ведьмаки бывали. Большинство вопросов, конечно, о товарах и ценах, но Седрик и Аксель лишь пожимают плечами — в торговле они понимают немного, разве что знают, сколько стоит хороший кузнец, бронник да мясной пирожок на тракте.       Зато о рынке алхимических ингредиентов (особенно тех, что добываются из чудовищ) рассказывают куда подробнее — чем сильно веселят жену купца. Она смеется и спрашивает мужа, с чего он вообще решил, будто ведьмаки интересуются, какие безделушки нынче в моде в Аэдирне.       Погонщики их в основном игнорируют — что, если честно, уже отличный вариант по сравнению с тем, как обычно реагируют на них люди.       А двое носильщиков, выполняющих роль охраны, ведут себя вежливо: расспрашивают Акселя про его красивые ножи из узорчатой стали — подарок Седрика в прошлом году — и про лучших кузнецов Редании.       И мальчишка, похоже, просто в восторге от ведьмаков. Он карабкается по Седрику, усаживается к нему на плечи, заглядывает прямо в глаза и даже сует пальцы в рот — проверить, правда ли зубы острее человеческих. А когда Аксель подхватывает его, переворачивает вверх ногами и болтает за щиколотки — мальчик хохочет так, что у всех уши закладывает.       Жена купца явно не без ума от того, что ее сын проводит столько времени с ведьмаками, но, видя, что ни один из них даже синяка ему не оставил, ограничивается настороженным наблюдением со стороны, пока те с ним возятся.       И это, если честно, чертовски приятно.       Они никогда не хотели становиться наставниками — сама мысль о том, чтобы заставлять детей проходить через те же пытки, через которые когда-то прошли они сами, вызывает отвращение. Но просто играть с ребенком — в некотором роде потрясающее ощущение.       Аксель быстро осваивает искусство смешных рожиц, от которых мальчишка смеется до слез, а Седрик развлекает всех, притворяясь, будто не замечает, как малыш подкрадывается, чтобы «напасть» — и громко изображает испуг, когда крошечные ручки обхватывают его ногу.       Контракт получается на редкость приятным — пожалуй, лучшим, за который они когда-либо брались.       Так что — вполне закономерно, когда все летит к черту.       Седрик с Акселем начинают понемногу расслабляться где-то к середине пути: самые опасные места должны были остаться позади, в глубине чащи, где водятся лешие, эндриаги и кикиморы. Именно тогда один из носильщиков внезапно вскрикивает — и сверху, прямо с ебучих деревьев, падает долбаный главоглаз, распарывая бедняге живот.       Но даже это — не катастрофа, если не считать несчастного убитого.       Седрик выхватывает меч и бросается вперед, а Аксель срывает арбалет с плеча, заряжает болт, прицеливается…       Когда второй — тупорылый — носильщик стреляет из своего арбалета — и, вместо того, чтобы попасть в главоглаза, который и так почти готов, болт вонзается Седрику прямо в спину.       Седрик валится на землю.       Мир перед глазами Акселя тонет в кровавой пелене.

×××

      Седрик переворачивается, стиснув зубы, когда болт в его спине сдвигается.       Вокруг — крики. Много криков.       Сначала он думает, что появились новые главоглазы.       А потом видит Акселя.       Тот стоит над телом второго носильщика, по локти в крови. Арбалет разбит и валяется рядом. Глаза у Акселя широко распахнуты, зрачки расширены до черных провалов — в таком состоянии он вряд ли вообще видит хоть что-то при дневном свете. Зубы обнажены в кровавом оскале.       Купец, его жена и погонщики кричат. Зря кричат — им бы лучше молчать.       Опасности уже нет. Но Седрик слишком хорошо знает это выражение на лице Акселя. Он пытается подняться на колени, срываясь, зовет его по имени — Аксель не слышит.       Один из погонщиков не выдерживает и пускается в бег.       Аксель тут же бросается на него — быстрее, чем вообще способен двигаться человек. Седрик опять пытается встать — болт в спине снова сдвигается, и он падает, ударяясь коленями и ладонью о землю.       Мальчишка спрыгивает с повозки и бежит к нему сломя голову, вцепляясь своими маленькими пальчиками в его руку изо всех сил. Седрик поднимает голову — и видит, как Аксель, закончив с беглецом, разворачивается к остальным.       Он не встанет. Не успеет.       Болт задел что-то важное — наверняка легкое.       Ему бы сейчас флакон «Ласточки» и пару часов медитации — тогда, может быть, еще можно было бы что-то сделать.       Но не сейчас.       Седрик никого не сможет спасти… разве что мальчика.       — Не смотри, — хрипит он, закрывая малыша собой, прижав его голову к своей груди. Ребенок дрожит от ужаса, а Седрик, сквозь пелену боли, смотрит, как Аксель оправдывает самую худшую репутацию ведьмаков.       По крайней мере, делает он это быстро.       Если в этом вообще есть хоть какое-то утешение — никто из людей не мучается.       И вот — Аксель стоит над ним, и Седрик вдруг понимает: возможно, это конец.       Для них обоих.       Потому что если Аксель убьет его сейчас — когда очнется, убьет и себя.       — Аксель, — задыхается Седрик, прижимая ребенка крепче к своей груди. — Аксель, прошу тебя.       Аксель смотрит на него сверху вниз — глаза по-прежнему широко распахнуты, зрачки расползлись почти на всю радужку, оставив лишь узкий ободок янтаря. Руки — в крови до плеч, багровые потеки стекают с пальцев и капают на землю. Зубы оскалены, подбородок вымазан алым.       — …Седрик, — выдыхает он.       В следующее мгновение его глаза закатываются, и он падает навзничь, словно срубленное дерево.       Седрик молча смотрит на его распростертое тело, на изуродованные трупы вокруг каравана, на мальчика, которого все еще держит в объятиях.       — Ну, — произносит он наконец. — Пиздец.

×××

      Аксель приходит в себя лишь через несколько минут.       Безумие уходит, оставляя после себя только тяжелую пустоту в голове. Он садится, стонет, проводит рукой по лицу — и замирает, уставившись на ладони, запачканные кровью.       — Седрик?.. Что… о, боги… что я наделал?.. Седрик морщится — легкое движение, но его хватает, чтобы взгляд Акселя метнулся к болту, все еще торчащему из его спины.       — Твою мать… ладно, подожди. Сейчас. «Ласточка», я достану «Ласточку»…       Он лихорадочно роется в их рюкзаках. Седрик тем временем прижимает к себе плачущего мальчика, пока Аксель не возвращается с флаконом «Ласточки» и выражением, полным паники.       — Завяжи мальцу глаза, — приказывает Седрик.       Аксель кивает, следом вытаскивая из сумки бинт.       — Закрой глаза, — тихо говорит Седрик малышу. Аксель осторожно оборачивает бинт вокруг его маленькой головы и завязывает узел. Только после этого Седрик отпускает ребенка.       Ощущение выходящего арбалетного болта из спины — так же мучительно, как он и ожидал. После Седрик погружается в медитацию, чувствуя, как начинает действовать «Ласточка». Теперь, когда Аксель снова в себе, можно хотя бы быть уверенным: все, что еще можно исправить, он исправит.       Когда Седрик выходит из медитации, обнаруживая, что мальчишка все еще свернут клубком у него на коленях, вцепившись в тунику, они с Акселем быстро приходят к выводу: ни родных купца, ни местоположения, ни хоть какого-то способа объяснить произошедшее у них нет, а любая попытка рассказать правду закончится катастрофой.       Выбор невелик — остается только взять ребенка с собой.       Идеальной эту идею, мягко говоря, не назовешь.       Мальчику снятся кошмары почти каждую ночь — что вполне понятно, но спать от этого никому не легче. От Акселя он шарахается неделями, и это тоже объяснимо, но Седрику из-за этого приходится все время держать мальца на руках, не имея даже возможности обнять своего возлюбленного.       Они также быстро выясняют, что умение играть с ребенком никак не помогает понять, чем и как часто его нужно кормить. А еще — что делать, когда он расшибет коленку, или как утешить после очередного кошмара.       К тому же у мальчика развилась стойкая боязнь пауков — иногда это, скажем так, создает неудобства.       Ну и, разумеется, брать заказы с ребенком на руках — то еще удовольствие.       Акселю впервые приходится выйти на охоту одному. Они выбирают только те контракты, с которыми он может справиться с безопасного расстояния — арбалетом, бомбами или Знаками, — но все равно оба нервничают до предела. А когда Аксель однажды возвращается с раной, Седрик потом еще неделю буквально не находит себе места.       Со временем, впрочем, все становится проще.       Седрик и Аксель учатся, как часто нужно кормить ребенка, чем именно (второго инцидента со «слишком много медовых пирожных» никто не хочет), и сколько сна ему требуется.       Мальчик снова привыкает к Акселю и даже начинает с ним играть — хоть и остается настороженнее, чем с Седриком.       Кошмары случаются все реже, хотя все равно чаще, чем хотелось бы.       Когда они, не слишком уверенно, спрашивают, не хочет ли он остаться у какой-нибудь трактирной семьи или пойти в ученики к кузнецу, малец мотает головой и заявляет, что хочет стать ведьмаком и убивать чудовищ.       Что ж… выбора у них самих когда-то и вовсе не было.       Седрик пожимает плечами, Аксель отвечает тем же — и дело решено.       Поздней осенью они добираются до Стигги.       Малыш восседает у Седрика на плечах, озираясь по сторонам с восторгом.       У ворот их встречает Трейсе — кивает в знак приветствия, с интересом оглядывает повозку, которую ведет Аксель (бросать товар в лесу не имело смысла, и они все равно планировали в скором времени возвращаться на юг с приближением холодов).       — А это тут у нас кто? — спрашивает Трейсе.       — Познакомься с нашим новым братишкой, — отвечает Седрик. — Его зовут Айден.