Секреты под маской

Хогвартс встретил их дождём. Холодные капли стекали по свинцовым сводам, и замок, казалось, дышал усталостью. После зимних каникул школа выглядела как старый зверь, пробуждающийся ото сна. Студенты возвращались — смеясь, болтая, шумно делясь историями о подарках и рождественских каникулах. Но близнецы Нотт шли молча. Данетт — хищно-спокойная, с ровной осанкой и взглядом, от которого даже старосты Слизерина невольно отводили глаза. Теодор — угловатый, взвинченный, с лицом, словно натянутым между яростью и страхом. Он стал другим. И те, кто знал его раньше, — Барти, Северус, Регулус — видели это сразу. Между ним и Данетт теперь была тишина, слишком громкая, чтобы быть незаметной. Он стал зависим от неё. Она — стала его якорем и его цепью. Когда он нервно сжимал ладонь, она едва касалась его запястья — и он стихал, словно под чарами. Когда она говорила, он не спорил. Когда кто-то пытался заговорить с ним отдельно, он смотрел, как будто без сестры не понимал языка. В подземельях было влажно, воздух пах железом и серой. На стенах горели факелы, отблески огня танцевали на зеленоватых стенах. Регулус сидел в кресле у камина, когда они вошли. Он поднял взгляд и сразу понял — что-то не так. — Возвращение из дома не пошло вам на пользу, — тихо заметил он, глядя на Теодора. Тот усмехнулся, но усмешка вышла натянутой. — Дом — это не отдых, Блэк. Это память. Которую невозможно смыть, даже если сжечь всё к чертям. Регулус нахмурился. Данетт лишь кивнула — еле заметно, словно подтверждая, что брат сказал правду. Северус молча наблюдал. Его тёмные глаза скользнули по их рукам — мгновение, и он уловил движение ткани. Он знал, что скрыто под манжетами. Но промолчал. Северус и Нарцисса, может быть, единственные, кто по-настоящему чувствовали: что-то внутри близнецов надломилось. И теперь этот излом — не трещина, а пропасть. Теодор стал раздражительным, нервным, вспыльчивым. На тренировках по дуэлям — всегда слишком резок, на зельеварении — небрежен, на квиддиче — агрессивен до опасности. Данетт — наоборот. Сдержанная, ледяная, словно каждый её вдох был просчитан. Иногда её видели ночью в библиотеке — она сидела, не читая, просто смотрела в пустоту, держа в пальцах перо. Как будто пыталась вспомнить, кто она была до боли и крови. День начался как обычно. После урока ЗОТИ, где Грюм рассказывал о мимикрирующих заклятиях, все стекались в Большой зал. Мародёры, смеясь, что-то обсуждали с Лили у входа, когда мимо прошли слизеринцы. Сириус не удержался: — Смотри, Поттер, — змеи вернулись с каникул. Или это теперь уже ученики Лорда? Регулус резко остановился. Но прежде чем он успел ответить, Теодор, стоявший чуть позади, шагнул вперёд. — Повтори, — голос был низкий, глухой. Сириус ухмыльнулся. — Повторить? Да, конечно. Вы же все с нетерпением ждёте, когда вас отметят — вот только останется ли хоть что-то от вашей воли, когда он закончит? Теодор вздрогнул. В глазах мелькнуло нечто дикое — смесь боли и ярости. — А ты, — прошипел он, — когда бежал из дома, думал, что стал свободен? Ты просто сменил цепь. Теперь ты раб своих комплексов. — Лучше быть рабом себя, чем служить убийце, — бросил Сириус. — Ты ничего не понимаешь! — сорвался Теодор. — Ничего! Ты не знаешь, что значит стоять перед выбором, от которого зависит жизнь твоей семьи! Ты не знаешь, каково это — выбирать между страхом и смертью! Вокруг мгновенно стихли все. Даже Поттер опустил взгляд. Тишина ударила сильнее любого заклинания. — Ты называешь нас чудовищами, — голос Теодора стал хриплым, но в нём была странная честность, — но мы хотя бы не прячемся за красивыми словами. Мы не играем в героев, пока кровь не касается нас лично. Мы защищаем то, что осталось — чистоту магии, смысл наших родов. Мы не позволим, чтобы магия стала пустой забавой. Его руки дрожали. Слова вырывались, будто сквозь внутренний надлом. — Вы думаете, что добро — это просто? Что можно щёлкнуть пальцами и спасти всех? Нет! Магия требует жертв. Всегда требовала. Только вы слишком слепы, чтобы это увидеть. Данетт подошла к нему, встала рядом. — Хватит, Тео, — сказала она тихо, но твёрдо. — Они не поймут. — Пусть поймут! — выкрикнул он. — Мы — не трусы! Не предатели! Мы не бежим, когда становится страшно! Мы не позорим кровь, которая течёт в наших жилах! Он посмотрел прямо на Сириуса. — Мы не отрекаемся от своих, чтобы казаться лучше. Регулус вздрогнул, словно эти слова ударили и по нему тоже. И тогда, в тот миг, когда Теодор взмахнул рукой, отбрасывая ткань мантии, Регулус заметил: черная линия на запястье, похожая на ожог. Частичка метки. Он не поверил — и всё понял. Когда всё закончилось, Мародёры отошли в сторону. Лили молчала, глядя на Теодора странным, отрешённым взглядом. Поттер впервые не сказал ни слова. Даже Сириус, обычно острый, теперь просто стоял, нахмурившись, не находя ответа. Регулус смотрел на брата и сестру. Он не видел перед собой врагов. Только двух сломанных юных людей, которых мир заставил быть взрослыми слишком рано. Он тихо произнёс: — Мы все думаем, что боремся за правду. Только правда у каждого своя, и цена — всегда одна. Данетт встретила его взгляд. В её глазах не было гордости — только усталость. — Правда не делает нас чище, Регулус. Она просто показывает, кто из нас способен смотреть на себя, не отворачиваясь. Она взяла брата за руку, и они ушли. Позже, когда в подземельях стихли шаги, Регулус сидел у окна. Снаружи шел снег, тихий, ровный. Он не знал, что страшнее — увидеть Метку на чужой коже или то, что часть его души ей поверила. “Мы не трусы,” — звучало в голове. Он закрыл глаза. В этот миг мир действительно казался поделённым не на добро и зло, а на тех, кто выбрал, и тех, кто ещё не решился.