Секреты под маской

Гринготтс — древний и гордый, возвышался над Диагон-аллеей, словно каменный зверь, что веками охранял свои сокровища. Под лучами солнца его мраморные колонны отливали холодным блеском, а под землёй, где воздух пах железом и старой магией, жадно шептались огоньки факелов. Когда Данетт, Антонин, Рабастан и Драко вошли внутрь, вестибюль будто остолбенел. Гоблины, сидевшие за прилавками, вскинули головы — их узкие глаза зажглись подозрением. В воздухе зазвенело напряжение. — Это плохая идея, — пробормотал Драко, сжимая рукоять палочки под плащом. — Очень плохая. — Все хорошие идеи — плохие, если подумать, — лениво бросил Долохов. — Но мы же не думать сюда пришли. Данетт шла впереди, её шаги — твёрдые и уверенные. На ней было глубокое чёрное платье, а поверх — мантия с родовым гербом Блэков и Ноттов, сплетённым в единый знак. Она выглядела так, будто сама смерть пришла делать вклад. К ним подошёл главный кассир-гоблин — морщинистое, острое лицо, глаза, полные жадного ума. — Добро пожаловать в Гринготтс, — произнёс он холодно. — Что привело столь… уважаемую компанию? — Доступ к хранилищу Беллатрисы Лестрейндж, — спокойно сказала Данетт. Гоблин моргнул, склонил голову набок. — Леди Лестрейндж мертва. Её хранилище закрыто. Никто не имеет права— Щёлк. Палочка Антонина лениво коснулась воздуха, и из ниоткуда появился золотой отблеск — не заклинание, а угроза. — Право, — произнёс он тихо, — это понятие растяжимое. Особенно, когда на кону твоя жизнь. Данетт медленно наклонилась к стойке, её глаза — синие, как раскалённый лёд. — Мы не крадём. Мы избавляем этот мир от того, что может его уничтожить. — Ваши слова звучат как приговор, — прошипел гоблин. — Именно, — ответила она. Несколько секунд тишины, а затем старший гоблин отступил, махнул рукой. — Следуйте за Грингнаком. Подземелья Гринготтса всегда были похожи на живое существо. Каменные стены дышали, из глубины доносился гул цепей, а воздух с каждой ступенью становился всё холоднее. Гоблин-возница, держащий рычаг повозки, бросал на них косые взгляды, будто пытался понять — кто они на самом деле. Антонин, ухмыляясь, тихо шепнул: — Если он ещё раз посмотрит на меня, я заставлю его кататься на этой повозке до конца времён. Драко нервно сжал колени. — Великолепно. Ещё и убийство в списке дел. — Расслабься, Малфой, — усмехнулся Рабастан. — У нас пока всего лишь кража. Убийства — потом. Повозка с визгом рванулась вниз. Свет факелов растянулся в полосы, воздух завизжал в ушах. Вниз. Всё глубже. Туда, где даже магия боялась зажечь свет. Когда повозка остановилась, Грингнак, не поворачиваясь, буркнул: — Хранилище Беллатрисы Лестрейндж. — Отлично, — сказала Данетт. — Можешь идти. — Я должен остаться. — Нет, — тихо произнесла она. — Не должен. Одним взглядом — тяжёлым, безмолвным — она дала понять всё. Гоблин сглотнул и исчез в темноте. Дверь хранилища была украшена гербом Лестрейнджей — переплетённые змеи, вокруг которых пылала изумрудная вязь древней магии. Данетт подняла руку, её пальцы чуть дрогнули. — Отойди, — сказала она Антонину. — Это проклятье Беллы. Я чувствую его. Она коснулась замка. Мгновенно воздух наполнился шипением — стены зажглись отражениями: Беллатриса, смеющаяся, Беллатриса, кричащая, Беллатриса, умирающая. Всё это — иллюзия, защита души, оставленная в камне. Данетт глубоко вдохнула. — Я не пришла за тобой, Белла. Я пришла закончить то, что ты начала. Заклятие вспыхнуло, но не обожгло. Она вложила в него не силу, а память. Белла исчезла. Замок отщёлкнулся. Внутри хранилища царил ослепительный блеск золота. Камни, кубки, короны, россыпи монет — всё переливалось, отражая огонь факелов. Но среди этого великолепия стояла она — чаша Пуффендуй. Простая. Тёплая. С тихим, почти живым сиянием. Данетт подошла, и воздух вокруг сразу стал тяжелее. Магия исходила от предмета, как яд. Она подняла чашу, чувствуя, как её пальцы дрожат. — Он в этом, — прошептал Долохов. — Кусок его. — Да, — кивнула Данетт. — И скоро его не станет. Рабастан бросил взгляд на Драко: — Ну что, Малфой, теперь ты официально преступник против Величайшего Тёмного Лорда. — Спасибо, — сухо ответил Драко. — Всегда мечтал услышать это. Антонин достал маленький футляр, зачарованный изнутри. Данетт аккуратно опустила туда чашу. Магия ударила в воздух, но тут же стихла. — Пора, — сказала она. — Прежде чем Гоблины передумают. Когда они вернулись наверх, главный гоблин ждал их. — Вы получили то, что хотели? — спросил он с холодной усмешкой. Данетт посмотрела прямо ему в глаза. — Мы получили то, что принадлежит миру, а не тьме. — Тогда ступайте. Но помните — Гринготтс не забывает. — И я тоже, — ответила она. Они вышли под свет дня. Ветер Диагон-аллеи пах свободой и грядущей бурей. Антонин усмехнулся, глядя на небо. — Ещё один крестраж минус. — Да, — сказала Данетт тихо. — Осталось два. Нагайна. И мальчик, который выжил.

***

Зал, где собирались Пожиратели Смерти, был похож на живую тень. Воздух пропитан мраком, стены — чёрным холодом. Среди мерцающих факелов стоял Он — Лорд Волан-де-Морт, высокий, безмолвный, искажённый не лицом, а самой природой зла. Его змееподобные глаза скользили по рядам стоящих на коленях Пожирателей, будто выбирали, кто сегодня станет добычей. — Драко Малфой, — произнёс он вдруг. Голос Лорда был шипением, растянутым и вкрадчивым, от которого хотелось исчезнуть. Драко шагнул вперёд. Его лицо было белее мела, пальцы дрожали, но он заставил себя смотреть прямо. — Ты сын Люциуса, — продолжил Волдеморт, — и твой отец… не оправдал доверия. — Мой лорд… — тихо начал Люциус, но тот ударил его взглядом, и слова умерли на губах. — Ты, — Лорд наклонился вперёд, — должен искупить его провал. Молчание стало почти живым. Даже ветер за стенами не решился шуметь. — Ты убьёшь Альбуса Дамблдора. Шорох, словно чьё-то дыхание. Нарцисса, стоявшая за спиной сына, сделала шаг вперёд — глаза блестели от ужаса. — Мой лорд, — голос её сорвался, — он ещё ребёнок… — Тише, Нарцисса, — прошипел Волдеморт. — Пусть сам решает, кем он будет — мальчишкой или Малфоем. Драко молчал. Он не мог ни кивнуть, ни сказать «нет». Он просто стоял, глядя в глаза смерти, и понимал, что выхода нет. — Выполни, — Лорд выпрямился, — и я воздам тебе славу. Провалишь — и твоя кровь больше не будет иметь значения. Он исчез, оставив за собой только холод, от которого стекленела душа. Когда последний Пожиратель ушёл, в зале остались лишь Нарцисса, Драко, Данетт и Антонин. Нарцисса стояла на коленях, вцепившись в сына, её плечи дрожали. — Он… он погибнет… — прошептала она, глядя на Данетт. — Он ещё не жил, он даже не знает, каково это — быть свободным! Данетт подошла ближе. На миг её глаза смягчились — не как у воина, а как у матери, что сама слишком часто видела смерть рядом. Она положила ладонь на плечо Нарциссы. — Ты не потеряешь его, — сказала тихо, но твёрдо. — Не при мне. Антонин скрестил руки, кивнув. — Мы всё уладим. Лорд не узнает. Нарцисса подняла на них взгляд — в нём было столько отчаянной надежды, что даже Долохов, привыкший к крови и боли, опустил глаза. — Как? Он требует крови. Он почувствует ложь. Данетт обернулась к Драко. — Ты поедешь домой. Вместе с Теодором. Завтра же. — Что? — удивился он. — Но Лорд— — Лорд получит, что хочет. Только не твоими руками. Она повернулась к Антонину. — Мы пойдём вместо них. Под оборотным. — Безумие, — усмехнулся он. — Даже для нас. — Мы оба знаем, — её голос стал хищно-тихий, — что я не боюсь безумия. Нарцисса встала, пошатываясь, словно не веря. — Ты… ты сделаешь это ради него? Данетт кивнула. — Ради него. Ради Регулуса. Ради всех, кто уже слишком много потерял. Антонин достал флягу, усмехнувшись. — Северус сварит оборотное. С запасом. — Конечно, сварит, — хмыкнула Данетт. — Я его сама научила когда-то варить зелья посложнее. Нарцисса подошла к ней ближе и, неожиданно для всех, обняла Данетт. — Спасибо, — прошептала она. — Я… не знаю, как тебе отплатить. — Не нужно, — тихо сказала Данетт. — Просто… позаботься о своём сыне. Не дай этой войне забрать его тоже. Драко стоял рядом, молча, глядя на Данетт так, будто впервые понял, кто она на самом деле. — Почему вы это делаете? — спросил он наконец. Она посмотрела на него долгим взглядом — холодным, но каким-то бесконечно живым. — Потому что кто-то должен остановить безумие. И если этим кем-то буду я — пусть. Когда они вышли из зала, коридоры Малфой-мэнора казались длиннее обычного. Антонин шагал рядом, пряча усталость за привычной усмешкой. — Думаешь, Северус согласится? — Он согласится, — ответила Данетт. — Он знает цену долгу. И цену потери. В лунном свете её лицо казалось почти прозрачным, как у призрака, который слишком долго жил среди живых. Но глаза… Глаза Данетт горели. Теми самыми — ярко-синими, в которых отражались и ночь, и боль, и то, что давно перестало быть страхом. Комната, где Северус варил зелья, больше походила на древнюю лабораторию алхимика, чем на подвал. Воздух был густ от ароматов сушёных трав, едких испарений и чего-то едва уловимо металлического — запаха старой магии. На стенах висели флаконы с редкими ингредиентами, некоторые помечены латинскими надписями, другие — забытыми рунами. Свет лампы отражался в стекле, играя бликами на лице Северуса. Он стоял у котла, хмуро мешая бурлящую, густую жидкость, цвет которой постоянно менялся — от серебристо-серого до густого янтарного. — Если бы кто-то мне сказал, что я, Северус Снейп, когда-нибудь стану варить оборотное зелье для этих двоих, — процедил он, не поднимая взгляда, — я бы вылил себе акромантулье яд в ухо. — Ты всегда был романтиком, Северус, — лениво отозвался Антонин, развалившись на стуле. — Яд, кровь, безумие. Прямо как наши молодые годы. Северус смерил его взглядом, от которого даже яд, казалось, свернулся бы обратно в флягу. — Молодые годы? Ты называешь это молодыми годами? Ты уже тогда был старым, Долохов. Просто не осознавал. Антонин фыркнул. — А теперь осознаю. Особенно когда ты стоишь рядом — живое воплощение раздражения. Данетт сидела у окна, в полутьме, закинув ногу на ногу. На ней был чёрный плащ с серебряной застёжкой, и лунный свет, пробивавшийся сквозь окно, ложился на её волосы, превращая их в серебристое пламя. Она молчала. Только наблюдала, как Северус работает. Он заметил её взгляд и тяжело вздохнул. — Перестань смотреть на меня, Нотт. Меня это нервирует. — Почему? — тихо спросила она. — Боишься, что я замечу, как ты стареешь? Он резко обернулся. — Старею? — Снейп скривил губы в ехидной усмешке. — Смотрю на тебя, Данетт, и думаю — как ты вообще не стареешь? Он подошёл ближе, уставившись прямо в её лицо. — Ни одной морщины, ни единого признака времени. Знаешь, это раздражает. Всё вокруг гниёт, а ты — как замершая картина. Стареем мы все, только ты, видимо, решила обмануть саму смерть. Она чуть усмехнулась, но в её взгляде мелькнула тень. — Может, я просто умерла раньше, чем остальные. Антонин, наблюдавший за ними, усмехнулся. — Вот теперь начинается настоящий разговор. Северус резко стукнул ложкой о край котла, брызги зелья шипя упали на каменный пол. — Тише, Долохов. Твоё присутствие снижает уровень интеллекта в помещении. — А твой сарказм повышает кислотность воздуха, — буркнул Антонин. — Хватит, — вмешалась Данетт, её голос был мягким, но властным. — Мы не для этого здесь. Северус посмотрел на неё долгим, уставшим взглядом. — Я знаю. Вы снова собрались совершить очередное безумие. Как всегда. Он взял флакон, плеснул в котёл густую синеватую эссенцию, и в воздухе взвился пар, пропитанный запахом мяты и меди. — Ни одно оборотное не спрячет вашу трухлявую натуру, — холодно произнёс он. — Но, по крайней мере, даст шанс прожить лишний день. — Лучше один день под проклятьем, чем вся жизнь под Лордом, — тихо ответила Данетт. Он на секунду застыл. Что-то в её голосе — усталое, искреннее — заставило его не язвить в ответ. Он просто кивнул. — Значит, ради этого я и варю. Зелье готово. Три флакона, дымящиеся легкой парой. Один — серебристо-белый, другой — почти чёрный, третий отливал призрачным зелёным. Северус подал их Данетт. — Здесь достаточно, чтобы держать личину трое суток. Потом… либо повторите, либо умрёте. Антонин ухмыльнулся. — Как приятно, когда всё так конкретно. Северус метнул в него взгляд. — Смерть — единственное, что не требует инструкции. Данетт взяла свой флакон. — Спасибо, Северус. — Не благодари, — резко сказал он. — Просто постарайся вернуться живой. Хотя бы ради тех, кто ещё верит, что у тебя есть сердце. Она посмотрела на него — долгим, глубоким взглядом, в котором читалось всё: память, вина, и старая дружба, которую никто из них не называл. — Сердце есть, Северус, — тихо ответила она. — Просто оно слишком давно перестало биться в ритме этого мира. Северус отвёл глаза, снова вернув себе привычную маску холода. — Убирайтесь, пока я не передумал. И… — он чуть помедлил. — Долохов. — Что? — Постарайся не умереть. Меньше хлопот с похоронами. Антонин рассмеялся. — Вот за это я тебя и люблю, Снейп. Такой нежный, что аж зубы сводит. Дверь закрылась за ними, и в лаборатории снова воцарилась тишина. Северус долго смотрел на пустые флаконы, потом устало опёрся о край стола. — Идиотка, — прошептал он в пустоту. — Вечно идёшь туда, где у других заканчивается путь. Пламя в котле дрогнуло, словно в ответ.