Двое под кожей

Серые стены кладовки давили со всех сторон, будто вот-вот готовы были поглотить его целиком, сомкнуться, как пасть, и не отпустить больше никогда. Лекс лежал на кровати, уставившись в потолок, и с каждым вздохом боль от отцовских ударов вспыхивала с новой силой. Ребра ныли так, будто их сжимали железные тиски, а на бедре алело свежее багровое пятно, которое при каждом движении отзывалось тупым пульсирующим жжением. Где-то глубоко внутри разгорался вязкий ком, подкатывая к горлу тошнотворной волной. Его знобило. То ли от холода, который пробирался сквозь тонкие стены, то ли от боли, которая пульсировала в каждом ударе сердца. Он медленно провёл ладонями по плечам, крепко обхватил себя руками, словно пытался удержать последние остатки тепла и хоть как-то унять эту дрожь, которая никак не унималась. Он невольно вспомнил, как тёплые руки также мягко обнимали его когда-то, а успокаивающий голос отгонял тревогу и страх. Лекс проваливался в это чувство, позволяя себе на секунду забыть, где он. Внутри разливалось почти забытое тепло, и от этого становилось одновременно легче и больнее. Больше ни за что. Да чтоб он ещё раз поверил этому придурку Марку. Вечно рядом с ним происходит какая-то чертовщина. Доверять ему было всё равно что прыгать с обрыва с закрытыми глазами. Лучше запереть Лёшу куда подальше, оборвать все связи с Марком, сделать так, чтобы тот никогда больше не приближался. Чтобы этот самоуверенный идиот никогда больше не смотрел на него своими пьяными глазами и не говорил те дурацкие слова, от которых внутри всё переворачивалось. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Он повторял это снова и снова, пока в какой-то момент слова не перестали быть полностью его собственными. Он вдруг перестал понимать, чьи именно мысли роятся в голове, чья злость поднимается изнутри. Голоса смешались, внутренний крик стал настолько громким, что затрещало в висках, и Лекс зажмурился, стиснул зубы, пытаясь отгородиться от этого безумия. — Выпусти меня! — внезапно прозвучало в голове так отчётливо и близко, что Лекс вздрогнул всем телом. — Я хочу встретиться с Марком. Он привык контролировать это тело и мысли, привык держать всё в кулаке, поэтому такое внезапное вторжение показалось ему почти невозможным. Но Лекс быстро взял себя в руки, резко поднялся из положения лёжа, сев на кровати, и губы сами собой скривились в привычной язвительной усмешке: — Давно ты не говорил. Аж навевает воспоминания... — Зачем ты это делаешь? — перебил его Лёша. — Зачем ты портишь мою жизнь? — Это я порчу? Мне кажется, ты сам с этим неплохо справляешься, водясь с этим кретином Марком. — Я... Я больше не хочу тебе уступать своё тело, — неуверенно проговорил Лëша, но в его голосе слышалась решимость. Лекс громко рассмеялся, от чего ушибы на боку пронзило болью. Он тут же схватился за них, шипя от неприятных ощущений. — Ха. Ненавидишь меня? Тогда попробуй победить, — парень скривил губы в холодной усмешке. — Не думаю, что у такого слабака это получится. Раз так больно, то сиди и помалкивай. Как делал это всегда. На мгновение повисла тишина, но Лёша снова заговорил. — Если ты такой сильный, тогда почему тебе сейчас так больно на душе? Лекс замер. — Что? — прозвучало глухо, с удивлённой ноткой. — Как ты… Лёша не дал ему договорить. — Ты ведь тоже любишь Марка. Потому что его люблю я. — Да что ты несёшь вообще?! — голос Лекса стал грубее, а с лица стерлась всякая насмешка. — Ты постоянно ищешь подтверждения тому, что всё плохо, что тебя предадут. Слабак и трус здесь только ты. Ты боишься любить... — Заткнись! — выкрикнул Лекс, закрывая уши ладонями, но это не заглушало внутренний голос, который звучал прямо в голове, проникая в самые потаённые уголки сознания. — Я ничего не чувствую! Но Лёша уже разогнался, и остановить его было невозможно. — Ты копия отца. Такой же жестокий, такой же несчастный, такой же одинокий. Ты причиняешь боль другим, потому что понятия не имеешь, как справляться со своей собственной. Я ненавижу тебя за это. Ненавижу за то, что ты превратил мою жизнь в ад. Но знаешь что? Мне жаль тебя. Потому что ты никогда не узнаешь, каково это — быть любимым по-настоящему. Лекса затошнило. Каждое слово врезалось в его сознание, как осколки стекла. Он чувствовал, как что-то внутри него трещит, рассыпается, теряет опору. — Ты слабый. Всегда был слабым. Просто научился хорошо это скрывать. — Уйди! Вскочив с кровати, он с дикой яростью начал крушить всё вокруг. Кулаки били по стенам, сдирая кожу до крови, вещи летели на пол, что-то с грохотом разбивалось, но он ничего не замечал. Перед глазами всё поплыло от подступивших слёз и пелены слепой, беспомощной злобы. Тело била крупная дрожь, его мутило, голова кружилась так, что мир потерял все ориентиры. Он бился головой о стену, словно пытался вытряхнуть из себя того, кто отравлял его рассудок. Но с каждым ударом и криком он чувствовал, как силы покидают его, как другое сознание проникает всё глубже, забирая контроль. Тело вдруг обмякло, кулаки разжались, и в глазах, которые только что горели безумным огнём, появилась тишина. Лёша сделал глубокий, дрожащий вдох, открыл глаза и медленно опустился на пол, чувствуя, как саднят разбитые костяшки и как тяжело, мучительно бьётся сердце в груди. В этот момент дверь резко открылась. На пороге стояла мама, её лицо было испуганным, глаза расширились, когда она увидела сына, сидящего на полу посреди разгрома, с разбитыми в кровь руками и мокрыми от слёз щеками. Лёша поднял на неё заплаканные глаза и не смог выдавить ни слова. Он продолжал плакать. Но впервые за долгое время Лёша не отключался, не прятался в глубине сознания, а проживал эту боль здесь и сейчас, позволяя ей быть. Мама не стала ничего спрашивать. Она просто опустилась рядом и обняла его, прижимая к себе так крепко, будто боялась, что он рассыплется на части. — Сынок, всё хорошо, — тихо проговорила она, гладя его по спине. — Всё хорошо. Я здесь. Лёша неожиданно даже для самого себя кинулся в её объятия, уткнулся лицом в плечо и замер, чувствуя, как тепло её рук постепенно согревает его изнутри. Он ощущал себя маленьким и беззащитным, каким не был уже очень много лет. А где‑то там, в глубине темноты, сознание Лекса медленно угасало, растворяясь в тепле и тишине. Впервые за долгое время он позволил себе проиграть, и это долгожданное чувство оказалось удивительно приятным. Он всегда думал, что поражение — это боль, унижение и крах. Но сейчас, погружаясь в мягкую, обволакивающую тьму, он вдруг понял, как сильно ошибался. Проиграть тому, кто давно забрал его сердце без остатка, совсем не страшно. Гораздо страшнее было всё это время бороться против него, притворяясь врагом.