По протоколу: Нельзя

Сглотнуть ком в горле было физически невозможно. Он стоял там, твердый и горячий, мешая дышать, мешая думать. Гермиона чувствовала, как по спине бегут мурашки, не от холода, а от этого пронзительного, всевидящего взгляда и от ледяного прикосновения, что все еще пылало на ее коже, как клеймо. — Я… я… — слова путались, язык казался ватным и непослушным. Она сделала нервное движение рукой, потянувшись к сумке, где лежали ее блокноты, испещренные ночными пометками, схемами и выводами. — У меня есть определенные пометки… Ее пальцы не успели коснуться ремня сумки, — рука Беллатрикс перехватила ее. Не грубо, но с такой неоспоримой силой, что движение Гермионы тут же замерло. Холодные пальцы обхватили ее запястье, не причиняя боли, но и не позволяя продолжить. — Собери мысли в кучу и пойдем, — произнесла Беллатрикс, и в ее голосе не было уже прежней ярости. Было что-то другое. Нетерпеливая, холодная требовательность. — Не прячься за бумажки. Знания должны быть здесь. — Она слегка коснулась пальцем собственного виска, не отпуская запястья Гермионы. — А не там. Гермиона замерла. Весь мир сузился до точки соприкосновения. Она ощущала холод ее кожи и пульсацию крови у себя под пальцами. Этот холод противоречил огню в ее собственных щеках, противоречил бушующему хаосу в голове. Беллатрикс резко одернула руку, разорвав контакт. Она нахмурилась, и в этой морщине между темных бровей читалось не раздражение, а что-то вроде нетерпения. — Бери себя в руки. Немедленно, — скомандовала она, и каждое слово было как удар хлыста. — И представь мне доклад. Устный. Краткий. О том, с чего нам начать. Почему именно с этого места. Что мы ищем. И что это даст. У тебя есть мои отчеты и свои выводы. Используй их. Это было все равно что вылить на голову ушат ледяной воды. А затем — чистейший, обжигающий адреналин. Все личные страхи, весь стыд, вся неловкость от прикосновения были сметены этой задачей. Перед ней поставили четкую, профессиональную цель. Не как стажеру, а как коллеге. От нее ждали не бормотания и заикания, а ясного, логичного изложения. Сейчас. Гермиона закрыла глаза на секунду. Глубоко и прерывисто вдохнула. Она отбросила все лишнее. Образы пожарищ, статистику, символы, характер жестокости, все это закрутилось в ее голове, сортируясь, выстраиваясь в логическую цепь. Она открыла глаза. Взгляд ее был уже другим — острым, сосредоточенным, лишенным дрожи. — Мы начинаем с фермы в Девоне. Семья Ренфро, — ее голос прозвучал ровно, уверенно, хотя и немного хрипло от напряжения. — Это был первый инцидент, где совпали все три ключевых элемента: пропажа редкого магического существа, ритуальное убийство семьи и попытка зачистки места пожаром с использованием неизвестного ускорителя. Там же были найдены первые образцы этого порошка. — Она кивнула в сторону того места, где они его обнаружили. — Место еще относительно «свежее» по меркам других дел, но уже прошло достаточно времени, чтобы местные страсти утихли и можно было работать, не привлекая лишнего внимания. Мы ищем не просто следы. Мы ищем основу ритуала. Ядро. И Девон — самое вероятное место, где они могли его провести впервые, еще не будучи столь осторожными. Если мы найдем там энергетический отпечаток или остатки круга… мы поймем, с чем имеем дело. И сможем предсказать следующую цель. Она замолчала, глядя прямо на Беллатрикс, ожидая вердикта. В ее позе не было вызова, но и не было покорности. Была готовность. Готовность к действию. Холодная вода шока сделала свое дело, она прочистила голову и закалила сталь. Слова Гермионы повисли в сыром воздухе, четкие и обоснованные. Она стояла, почти не дыша, ожидая ответа. Критики? Одобрения? Хотя бы кивка? Вместо этого Беллатрикс медленно, с преувеличенной задумчивостью, подняла одну темную, идеально очерченную бровь. В ее взгляде, всего секунду назад таком суровом и требовательном, промелькнула искра чего-то иного. — Хм, — произнесла она, протягивая звук. — А я, знаешь ли, думала принять у тебя отчет в другом, более… уединенном месте. Она сделала крошечную паузу, дав словам осесть. "Уединенном". Звучало оно в ее устах странно, интимно и резко контрастировало с окружающим их пейзажем из пепла и смерти. Гермиона просто моргнула. Ее мозг, только что работавший с бешеной скоростью, анализируя улики и выстраивая логические цепочки, на мгновение завис. Она переваривала эти слова, пытаясь найти в них профессиональный подтекст, скрытый смысл или очередной тест. — Более… уединенном, — машинально повторила она, и ее собственный голос прозвучал чужим, сдавленным от шока. Ее взгляд непроизвольно скользнул по резкому профилю Беллатрикс, по ее губам, которые сейчас были слегка приподняты в уголках. Мысли, которые она так старательно загоняла в дальний угол после той сцены у скамейки, снова робко зашевелились, окрашивая щеки предательским жаром. Беллатрикс наблюдала за ней, и эта едва заметная усмешка исчезла, сменившись привычной, легкой гримасой раздражения. Она нахмурилась, но в этом нахмуривании уже не было прежней свирепости. — Не надейся, — отрезала она сухо, как будто читая её мысли. — Я вообще-то имела в виду бар. И затем, с едва слышным, но выразительным цоканьем языка, добавила: — Саламандру, если быть точной. Тот самый, где твои новые дружки устраивают празднества по поводу и без. Там можно говорить, не опасаясь лишних ушей. И, что не менее важно, — она бросила взгляд на побледневшее, осунувшееся лицо Гермионы, — выпить чего-нибудь покрепче чая. Ты выглядишь, как будто тебя только что вытащили из-под обломков. Что, в общем-то, недалеко от истины. Она развернулась, ее мантия взметнулась, сметая с мокрого камня прилипшие листья. — Твой план… приемлем, — бросила она через плечо уже деловым тоном. — Но сначала – бар. И отчет, который не будет прерываться паническими атаками или необходимостью следить за языком. Пять минут на то, чтобы привести себя в порядок, хотя бы отдаленно напоминающий аврора, а не затравленного кролика. Потом – портал. И, не дожидаясь ответа, она зашагала прочь от руин, к более открытому пространству, где можно было активировать якорь. Ее фигура в темной мантии растворилась в серой дымке, но ее слова висели в воздухе, смешиваясь с запахом гари. Бар. Саламандра. Не кабинет, не тренировочный зал, не место преступления. Нейтральная территория. И Беллатрикс Блэк предложила туда пойти. Добровольно. Гермиона стояла, все еще переваривая этот неожиданный поворот. Шок от "уединенного места" медленно сменялся новым, странным чувством. Не облегчением. Скорее, настороженным любопытством. Что это было? Жест… если не доброй воли, то хотя бы прагматичного перемирия? Признание того, что дальше они должны работать вместе, а не друг против друга? Она не знала. Но приказ был ясен. Пять минут. Привести себя в порядок. И готовиться к тому, чтобы изложить свои выводы женщине, которая, кажется, наконец-то начала воспринимать ее не как досадную помеху, а как ресурс. Пусть и нервный, растрепанный и пахнущий пеплом. Гермиона потратила отведенные пять минут не на то, чтобы привести себя в порядок. Она просто стояла, дышала глубоко и медленно, пытаясь сбросить с себя невидимый слой пепла и ужаса. Она провела руками по лицу, смахнула с плеч воображаемую пыль, туго перетянула распустившиеся волосы. Когда она подошла к Беллатрикс, та уже ждала у края поляны, с якорем в руке. Беллатрикс молча окинула ее взглядом — быстрым и сканирующим. Взгляд скользнул по прямой спине, по сжатым губам, по глазам, в которых теперь горел не панический огонь, а усталая, но четкая решимость. Уголок ее рта дрогнул в едва уловимом движении. — Так-то лучше, — хмыкнула она, и в этом коротком звуке было что-то вроде одобрения. Она протянула руку. Не для того, чтобы взять за запястье, как раньше, а просто раскрыла ладонь, ожидая. Жест был менее властным. Все еще необходимость, но уже без прежней грубой демонстрации силы. Гермиона, все еще кипя внутри от смеси стыда, гнева и этого нового, настороженного любопытства, недовольно вздохнула. Но спорить не стала. Она приняла руку Беллатрикс и кивнула, давая понять, что готова. На этот раз перемещение ощущалось иначе. Все тот же сокрушительный напор искаженного пространства, выворачивающий внутренности наизнанку, но теперь Гермиона была к нему готова. Она мысленно сжалась в комок, сфокусировалась на точке контакта с рукой Беллатрикс, как на якоре. И когда мир с грохотом вернулся на место, она не закачалась. Ноги твердо стояли на брусчатке темного переулка за Саламандрой. Лишь легкая волна тошноты прокатилась по желудку, но она подавила ее, стиснув зубы. Беллатрикс, отпуская ее руку, бросила на нее оценивающий взгляд. — Смотри-ка, — произнесла она с легкой, почти незаметной ноткой чего-то, что могло сойти за удивление. — Быстро привыкла. Даже не шатаешься. Уже прогресс. Гермиона, переводя дыхание, чувствуя, как адреналин от прыжка смешивается с остаточным напряжением, метнула на нее острый взгляд. В ее усталых глазах вспыхнула знакомая искра дерзости. — Еще слово, — выдохнула она, отчеканивая каждое слово, — и я подумаю, что вы меня хвалите, Блэк. И, не дожидаясь ответа, не глядя, толкнула тяжелую, потертую дверь бара плечом и зашла первой. Это был крошечный, инстинктивный жест неповиновения. Небольшая, но значимая демонстрация того, что она не всегда будет следовать сзади. Что у нее есть свое мнение, своя воля, и иногда она будет действовать первой. За ее спиной, на мгновение оставшись в темноте переулка, Беллатрикс задержалась. На ее губах, в тени, дрогнуло что-то вроде улыбки. Быстрой, как вспышка, и такой же опасной. Затем она поправила мантию и последовала за Гермионой в теплый, шумный и пахнущий пивом хаос Саламандры. Саламандра встретила ее знакомым гулом голосов, липким запахом старого дерева и пива, и тусклым, желтоватым светом. Гермиона, не оглядываясь на Беллатрикс, пробилась сквозь толпу к самому дальнему концу барной стойки. Там было темнее, уединеннее, и стена за спиной давала хоть какую-то иллюзию защиты. Она не села. Она встала, облокотившись на стойку ладонями, чувствуя под пальцами шершавую, липкую поверхность. Ей не хотелось расслабляться. Ей нужно было что-то, что выжгло бы изнутри остатки дрожи, запах пепла и тот комок ледяного ужаса, что застрял в горле. Она поймала взгляд бармена — того же невозмутимого великана и, не колеблясь, бросила: — Два шота виски. Без льда. Бармен кивнул, его лицо не выразило ни удивления, ни осуждения. Здесь многие заказывали именно так. И тут к стойке подошла она. Беллатрикс Блэк в баре Саламандра выглядела так же нелепо и в то же время естественно, как ястреб в курятнике. Ее темная, безупречная мантия и холодная, отстраненная аура резко контрастировали с окружающей бесшабашностью, но, казалось, само пространство расступалось перед ней. Она остановилась рядом с Гермионой, не присаживаясь. Ее взгляд скользнул по двум стопкам, которые бармен только что поставил перед Гермионой. Золотистая жидкость поблескивала в тусклом свете. — Не поверю, — произнесла Беллатрикс, и в ее голосе звучала знакомая, ядовитая сладость, — что твой щепетильный моральный компас позволит тебе напиться в одиночестве, Грейнджер. Это же как-то… неприлично. Для героини, спасшей мир. Она не стала ждать ответа. Повернулась к бармену и коротко кивнула. — Шот текилы. И побыстрее. Бармен, уже привыкший к ее манере общения, лишь молча развернулся к полке. Гермиона закатила глаза, чувствуя, как раздражение поднимается новой волной поверх усталости. Она взяла одну из стопок, почувствовав тяжесть и холод стекла. — Этого мне еще не хватало, — яростно подумала она, глядя на золотистую жидкость, а затем краем глаза на профиль женщины. Пить с Беллатрикс Блэк. В баре. После того как мы чуть не убили друг друга, а потом меня чуть не вывернуло наизнанку на пожарище. Идеальный конец дня. Рядом с ее виски бармен поставил крошечный стакан с прозрачной, как слеза, жидкостью. Текила. Резкая и обжигающая. Прямо как она сама. Гермиона не смотрела на нее. Она подняла свою стопку, встретилась взглядом с собственным отражением в темном зеркале за стойкой — усталым, с синяком под глазом, с тенью в глазах и одним движением опрокинула виски в горло. Огонь. Он растекся по пищеводу, разлился теплом по животу, вытесняя холод. Она поставила пустую стопку, кашлянула, чувствуя, как слезы наворачиваются на глаза не от эмоций, а от крепости. Но внутри что-то отпустило. Напряженная струна хоть не на много, но ослабла. Она почувствовала, как Беллатрикс берет свой шот. Не услышала, а именно почувствовала движение рядом. Затем короткий, четкий звук — стекло о стойку. Она украдкой глянула. Рюмка была пуста. Беллатрикс даже не поморщилась. Она просто поставила его рядом, и ее темные глаза, теперь блестящие чуть ярче в полумраке, были прикованы к Гермионе. — Ну что, — произнесла она, и ее голос звучал тише, но от этого лишь пронзительнее в общем гуле. — Твой отчет, Грейнджер. Начало. И, ради всего святого, без слез и истерик. Я свой алкогольный паек на сегодня уже исчерпала, наблюдая за твоими эмоциональными качелями. Виски сделал свое дело. Он не просто согрел, он растопил последние ледяные запруды сдержанности и страха. Горечь алкоголя смешалась на языке с горечью унижения, усталости и той немой, выстраданной боли, что она выплеснула у пожарища. И когда прозвучали слова Беллатрикс — сухие, насмешливые и безжалостные, — чаша терпения переполнилась. — Какая же вы сука, — вырвалось у Гермионы. Голос ее был низким и хриплым. Она даже не посмотрела на Блэк. Просто резко, схватила второй шот виски и опрокинула его в себя. Огонь ударил в голову, затуманивая края зрения, но заостряя ярость. Тишина, наступившая рядом, была громче любого крика. Потом раздался скрежет стула, отодвигаемого по полу. — Что ты сейчас сказала? — голос Беллатрикс прозвучал негромко, но в нем была сталь, закаленная в тысячах схваток. Она поднялась. Не просто встала — она выпрямилась во весь рост, и ее тень накрыла Гермиону. Адреналин хлынул в кровь, выжигая последние следы алкогольного угара. Гермиона тоже вскочила. Стул с грохотом опрокинулся за ее спиной, но она не обратила внимания. Она повернулась к Беллатрикс, и их взгляды столкнулись в пространстве, наполненном гулом бара и их собственным, звенящим молчанием. — Я сказала, что ты сука! — прошипела она, наклоняясь вперед, так что их лица оказались в сантиметрах друг от друга. В ее глазах плясали отражения тусклых ламп, но в них горел собственный, яростный огонь. — Сука, каких свет не видывал! Холодная, жестокая, бесчувственная! Ты видишь только задачу! Ты не видишь людей! Она ожидала ответного удара. Словесного, магического, физического — любого. Ожидала, что Беллатрикс взорвется, как это бывало раньше. Но ничего этого не произошло. Беллатрикс не двинулась. Она просто смотрела. Пристально, бездонно, впитывая каждую черту ее искаженного гневом лица. И на ее губах, тех самых, пухлых и жестоких, дрогнуло что-то странное. Не улыбка. Не усмешка. Нечто более сложное. — Вот как, — выдохнула она тихо. — Вот как ты заговорила. Хорошо. И затем, быстрым, не оставляющим времени на реакцию движением, она схватила Гермиону за руку. Не за запястье, как раньше, а выше, чуть ниже локтя. Хватка была железной. Она не тащила — она вела. Резко, решительно, отрывая от стойки и уводя от любопытных взглядов, которые уже начали к ним поворачиваться. Она протащила ее мимо столиков, мимо удивленных лиц Финна и Элис, которые застыли с поднятыми бокалами, мимо бармена, смотрящего на них каменным лицом. Она толкнула тяжелую, обитую кожей дверь в глубине зала, ведущую не на улицу, а куда-то в служебные помещения, в узкий, темный проход, пахнущий пивом, моющими средствами и сыростью. Дверь захлопнулась, отсекая шум и свет. Они остались вдвоем в полумраке, в тесном пространстве между кирпичными стенами, заваленными ящиками. Единственный источник света — тусклая лампочка где-то в дальнем конце. Беллатрикс все еще держала ее за руку, прижимая к стене. Но теперь это было не просто удержание. Это была близость, заряженная всей накопившейся яростью, всем непроизнесенным напряжением последних недель. Их дыхание, частое и горячее, смешивалось в холодном воздухе. Гермиона, оглушенная внезапностью и этим новым, опасным пространством, не могла пошевелиться. Она просто смотрела на темные глаза Беллатрикс, пылающие в полутьме, и чувствовала, как бешеный стук ее сердца заглушает все остальные звуки. Темный проход оказался началом узкой, крутой лестницы, ведущей вверх. Деревянные ступени скрипели под их весом, каждый звук отдавался гулко. Беллатрикс шла впереди, не отпуская железной хватки на руке Гермионы, таща ее за собой. Ее силуэт, темный и неумолимый, перекрывал скудный свет сверху. Сердце Гермионы не просто колотилось, оно трепетало где-то в основании горла, учащенно и гулко, заглушая скрип ступеней и собственное прерывистое дыхание. Адреналин, смешанный с остатками виски, создавал головокружительный, пугающий коктейль. Она не знала, куда ее ведут, но инстинкт кричал об опасности. — Куда мы идем? — ее голос прозвучал тихо, сорвавшись с губ вопреки желанию казаться твердой. В нем прозвучал страх. Настоящий, детский страх перед неизвестностью и этой женщиной, чьи намерения были абсолютно нечитаемы. Беллатрикс не замедлила шаг. Ее ответ пришел сверху, ровный и лишенный эмоций, как будто она комментировала погоду. — На втором этаже есть комнаты. Для перебравших посетителей, которые не могут добраться домой. Или для тех, кому нужна… приватная беседа. Слова "приватная беседа" прозвучали в полумраке особенно зловеще. Гермиона, цепляясь другой рукой за липкие перила, не удержалась. Страх на секунду уступил место старой, знакомой дерзости, подогретой алкоголем и яростью. — Вы тут, выходит, частый гость? — съязвила она, и ее голос дрогнул, но не от страха, а от вызова. Эффект был мгновенным. Беллатрикс замерла. Не просто остановилась, она будто вросла в ступеньку. Затем, очень медленно, она повернулась. Лестница была узкой, и теперь они оказались лицом к лицу, вернее, Беллатрикс — на ступеньку выше, нависая над Гермионой. Ее лицо было скрыто в тени, но Гермиона почувствовала, как воздух вокруг них стал ледяным. Она молча одарила ее взглядом. Абсолютно пустым и оттого в тысячу раз более смертоносным. Он длился всего пару секунд, но показался вечностью. Не сказав ни слова в ответ на язвительность, Беллатрикс резко дернула ее за руку, заставив подняться еще на несколько ступеней. Они вышли на небольшой, темный коридор второго этажа. Здесь пахло пылью, затхлостью и слабым отголоском пива. Беллатрикс, не глядя по сторонам, потянула ее к одной из одинаковых, темных дверей. Ее свободная рука полезла в карман мантии и вытащила оттуда небольшой, простой ключ. Щелчок замка прозвучал громко, как выстрел, в тишине коридора. Беллатрикс толкнула дверь, впустив внутрь запах старого дерева и пыли, и, не выпуская руки Гермионы, втолкнула ее вперед, в темноту комнаты, шагнув следом. Дверь захлопнулась за их спинами с тихим, но окончательным стуком, отрезав последнюю связь с внешним миром. Щелчок замка, повернутого изнутри, прозвучал как громовой удар в тишине маленькой, пропахшей пылью комнаты. Он отрезал последний путь к отступлению. В темноте, нарушаемой лишь узкой полоской света из-под двери, силуэты двух женщин были едва различимы. Беллатрикс отпустила наконец ее руку, но Гермиона почувствовала, что пространство ловушки только сузилось. Она стояла спиной к двери, блокируя выход, а перед ней — абсолютная темнота, в которой таилась Беллатрикс. Голос, когда он раздался, был низким и ровным. Он шел из темноты, лишенный источника, будто сама тьма заговорила. — А теперь, — произнесла Беллатрикс, — без свидетелей, которые могут услышать как я тебя убью… повтори. Что ты сказала мне там, внизу. Гермиона замерла. Кровь стучала в висках, заглушая все остальные звуки. Страх, холодный и липкий, снова попытался подняться по позвоночнику. Она была в ловушке. С ней в комнате была женщина, которая только что подтвердила, что способна на убийство. И сейчас у нее были все возможности. Но где-то глубоко внутри, в самой сердцевине ее существа, заговорило нечто иное. Не логика, не инстинкт самосохранения. Та самая хваленая, глупая, самоубийственная гриффиндорская дерзость. Та, что заставляла ее бросаться на тролля, противостоять Василиску, сражаться с Пожирателями смерти. Дерзость, которая была ее проклятием и ее силой. Она сделала шаг. Не назад, к двери, а вперед, в темноту, навстречу голосу. Потом еще. Ее шаги по скрипучему полу были резкими, уверенными, полными вызова. И вот она оказалась перед ней. Так близко, что различала блеск ее глаз в полумраке, очертания ее лица. Она вдохнула, воздух пах пылью, старым деревом и тем же знакомым ароматом ее духов. — Повторю, — выдохнула Гермиона, и ее голос не дрогнул. Он звучал тихо, но с такой стальной твердостью, что, казалось, мог рассечь тьму. — И не раз. Потому что я тебя не боюсь. — Она сделала крошечную паузу, подчеркивая следующую фразу. — Ты можешь запугивать кого угодно. Но не меня. Она стояла, подняв подбородок, глядя прямо в ту точку, где должны были быть ее глаза. Вся ее поза кричала о неповиновении. Она бросала вызов не просто начальнику, а самой сути Беллатрикс Блэк — ее власти и ее абсолютному контролю. В ответ раздался негромкий задумчивый звук. — Как быстро, — произнесла Беллатрикс, и ее голос теперь звучал прямо перед ней, — ты переключаешься. С "вы" на "ты". И обратно. В зависимости от того, насколько сильно хочешь меня уязвить или показать свое презрение. Удобная тактика, Грейнджер. Очень… гибкая мораль для девушки с железными принципами. В ее словах не было ярости. Как будто она изучала ее, разбирала на части, находя слабые места не в ее теле, а в ее защите. Темнота вокруг них сгущалась, становясь почти осязаемой. Они стояли так близко, что дыхание одной смешивалось с дыханием другой. И в этом напряженном, немом противостоянии, в кромешной тьме запертой комнаты, уже не было ясно, кто охотник, а кто добыча. Ярость, чистая и ослепляющая, взмыла в Гермионе раскаленной волной. Все рациональные мысли, все страхи, вся эта дурацкая дерзость — все смешалось в единый, пылающий комок. Ее рука, сжатая в кулак, взметнулась сама собой, неся в себе весь накопленный гнев, все унижения, всю ту невыносимую близость, что душила ее. Она замахнулась. Не для серьезного удара — для пощечины. Острого, унизительного, отчаянного жеста, который должен был вернуть ей хоть крупицу контроля, хоть тень достоинства в этом темном заточении. Но Беллатрикс была не из тех, кого можно застать врасплох дважды. Ее рука, быстрая как тень, перехватила запястье Гермионы еще до того, как удар набрал силу. Пальцы сжались не грубо, а с убийственной точностью, блокируя любое движение. И в тот же миг, используя импульс Гермионы против нее самой, Беллатрикс резко притянула ее к себе. — Со мной такие штуки не пройдут, Грейнджер, — прошипела она прямо над ее ухом, и в голосе ее звучала не ярость, а холодное превосходство. Ее тело, твердое и неумолимое, прижалось к Гермионе, лишая ее пространства для маневра, для дыхания. И что-то щелкнуло. Не в комнате. Внутри Гермионы. Глубоко, в самых потаенных, темных уголках ее существа, куда не доходил свет логики и принципов. Этот щелчок был слышен только ей. Он был звуком ломающейся преграды, падающей последней защиты. Беллатрикс была так близко. Невыносимо близко. Ее доминирование было тотальным, физическим, подавляющим. Она не просто удерживала ее, она окружала, поглощала и отрицала само ее существование как отдельной, независимой силы. И та яростная борьба, то отчаянное сопротивление, что кипело в Гермионе все эти недели, вдруг нашло новый, немыслимый выход. Голова отключилась. Мысли растворились. Остались только чувства: жар ярости, лед страха, духота близости и это щемящее, дикое, необъяснимое ёканье где-то внизу живота. И прежде, чем сознание успело хоть как-то вмешаться, протестовать, кричать об опасности, ее тело двинулось само. Она рванулась вперед. Ее губы, сжатые от гнева, сами нашли свою цель в полумраке. Они впились в губы Беллатрикс с той же яростью, с какой она пыталась нанести удар. В губах Беллатрикс она искала не нежность, а ответ. Продолжение их вечной войны на новом, неизведанном и пугающем поле боя. Время застыло. В темной комнате воцарилась тишина, настолько густая, что в ней можно было утонуть. Губы Гермионы, горячие и влажные от ярости и чего-то еще, невысказанного, все еще прижаты к ее губам. А Беллатрикс стояла абсолютно неподвижно. Это была не та неподвижность, что предшествует взрыву. Это был шок. Глубокий и всепоглощающий. Ее тело, всегда такое собранное и готовое к действию, обмякло на долю секунды, будто у нее выбили землю из-под ног. Затем она отпрянула. Резко и грубо, оторвавшись от Гермионы, как от раскаленного металла. Она отшатнулась на пару шагов, спина ее ударилась о стену с глухим стуком. Ее грудь тяжело вздымалась, нарушая тишину прерывистыми, хриплыми вдохами. В тусклом свете из-под двери ее глаза, широко раскрытые, блестели, как у загнанного зверя. — Что… что ты себе позволяешь… — выдохнула она, и слова вырвались не криком, а сдавленным, бессильным шепотом. Шок все еще сковал ее, лишив привычной ледяной властности. Гермиона, сама оглушенная собственным поступком, чувствовала, как адреналин бьет в виски, но теперь он был смешан с диким, опасным торжеством. Она увидела ее трещину в броне. Увидела беспомощность. И это придало ей сил. — Это говорит человек, который закрылся со мной в одной комнате, — ее голос прозвучал низко, хрипло, но уже без прежней дрожи. Она сделала шаг вперед. — И притащил сюда силой. Или ты забыла? — Я не это имела в виду! — выпалила Беллатрикс, и в ее голосе впервые зазвучала не ярость, а что-то вроде панического оправдания. Она все еще тяжело дышала, отводя глаза, будто не в силах выдержать пристальный, обжигающий взгляд Гермионы. — Правда? — Гермиона сделала еще шаг, сокращая расстояние. Темнота сгущалась вокруг них, но она видела каждое движение ее губ, каждый вздрагивающий мускул на ее лице. — Тогда почему ты мне отвечаешь? Вопрос повис в воздухе. Беллатрикс открыла рот, чтобы что-то сказать. — На что я тебе отве… — начала она, но голос ее снова сорвался. Она не успела договорить. Гермиона больше не ждала. Она больше не анализировала, не боялась. Та трещина в броне звала. Она рванулась вперед, сокращая оставшееся расстояние одним движением. Ее руки обхватили лицо Беллатрикс, пальцы впились в ее волосы. И она снова поцеловала ее. Но на этот раз иначе. Это был страстный и требовательный поцелуй, полный всей той невысказанной ярости, желания, противоречий и того странного, магнетического притяжения, что висело между ними с первого дня. И на этот раз Беллатрикс ответила. Не сразу. Еще одно мгновение оцепенения. А затем что-то в ней сломалось. Ее губы пришли в движение. Сначала неуверенно и нерешительно, а затем — с нарастающей, яростной силой. Ее руки, до этого висевшие по бокам, впились в плечи Гермионы, не чтобы оттолкнуть, а чтобы притянуть ближе, вжать в себя. Ее поцелуй стал ответным вызовом. Таким же страстным, таким же яростным, полным того самого темного, запретного огня, что они так старательно скрывали под слоями ненависти и профессиональной холодности. В темной комнате, запертой на ключ, они наконец-то нашли общий язык. Язык, не требующий слов. И в этом пылающем, безмолвном хаосе уже не было начальника и стажера. Были только они. Две силы, столкнувшиеся в поединке, где ставкой была уже не победа, а нечто гораздо более страшное и желанное. Темная комната больше не была тюрьмой. Она стала ареной. Ареной, где все правила, все границы, все тщательно выстроенные стены рушились под натиском одного лишь прикосновения. Тот поцелуй, начавшийся как битва, превратился в нечто неуправляемое. Ярость переплавилась в неистовую страсть. Мысли испарились, уступив место чистейшему, животному инстинкту. Они не отрывались друг от друга, их губы сплелись в яростном, безмолвном диалоге, в котором не было места для слов. Скованные объятия стали тесными. Им нужно было больше. Нужно было сбросить все преграды. Руки заскользили по ткани, отыскивая застежки и пуговицы. Движения были резкими, лишенными всякой нежности. Мантия Беллатрикс соскользнула на пол с глухим шуршанием. Рубашка Гермионы расстегнулась одним резким рывком, пуговицы, отлетев, зазвенели где-то в темноте. Они спотыкались, падали, не разжимая объятий, и рухнули на узкую, скрипучую кровать, стоявшую в углу. Пружины жалобно взвизгнули, принимая их вес. Воздух наполнился звуками — прерывистым, тяжелым дыханием, шелестом сбрасываемой одежды, приглушенными стонами, в которых смешивались и ярость, и невыносимое, долго сдерживаемое возбуждение. Беллатрикс, обычно державшая все под контролем, задыхалась. Ее грудь вздымалась под тонкой тканью собственной рубашки, которая сейчас была расстегнута, обнажая ключицы и тень между груди. Ее пальцы, дрожащие от накатившей волны чувств, которые она, казалось, сама в себе отрицала, впились в пояс джинсов Гермионы, пытаясь справиться с пряжкой. Гермиона, полуобнаженная, в одном лифчике и расстегнутых джинсах, тяжело дышала, откинувшись на подушки. Ее волосы растрепались и раскинулись по изголовью темным ореолом. Глаза, широко раскрытые, блестели в полумраке, отражая ту же бурю — шок, торжество, страх и всепоглощающее желание. Она смотрела на Беллатрикс, на женщину, которая сейчас, разгоряченная, с растрепанными волосами и распахнутым взглядом, была так далека от ледяного командира авроров. Она видела в ее глазах то же самое смятение, ту же самую жажду. Они замерли на мгновение, будто осознав, куда завела их эта безумная спираль. Но пауза длилась лишь секунду. Потому что остановиться было уже невозможно. Потому что огонь, разожженный ими, пожирал все на своем пути, включая остатки благоразумия. Джинсы, стянутые с бедер Гермионы грубым, нетерпеливым движением, упали на пол, завершив процесс разоружения. Теперь между ними оставалось лишь несколько сантиметров ткани и вся вселенная непроизнесенных слов, запретных желаний и наэлектризованного напряжения последних недель. Беллатрикс не отступала. Она легла рядом, ее тело, все еще частично одетое, прижалось к почти обнаженному телу Гермионы. Пружины кровати снова застонали под их весом. И прежде, чем Гермиона успела что-то сказать, сделать, подумать, губы Беллатрикс снова нашли ее. Этот поцелуй был уже иным. Не яростным захватом, а чем-то более глубоким. В нем чувствовалась знакомая, хищная уверенность, но теперь направленная не на подавление, а на обладание. Ее язык требовал ответа, ее руки скользили по обнаженным бокам Гермионы, оставляя на коже следы жгучих прикосновений. Гермиона ответила всем телом. Она прижалась к ней, выгнув спину, требуя большего контакта, стирая последние крохи расстояния. Ее руки вцепились в ткань рубашки на спине Беллатрикс, сминая ее, пытаясь притянуть ее еще ближе, растворить в себе. В ее движениях не было ни стыда, ни нерешительности. Была только жажда. Жажда того, чтобы эта женщина, этот ураган в человеческом облике, наконец признала ее не как стажера, не как проблему, а как равную. В этом безумном, греховном акте. И тогда рука Беллатрикс, до этого скользившая по ее ребрам, по животу, сделала решительное движение вниз. Ее пальцы, прохладные и уверенные, преодолели последний барьер — тонкий слой кружевных трусиков. Прикосновение было прямым, без прелюдий, таким же откровенным и требовательным, как и все, что происходило между ними. И оно выявило правду, которую невозможно было скрыть. Ткань под ее пальцами была не просто влажной. Она была до неприличия мокрой. Горячей и пропитанной свидетельством того возбуждения, что кипело в Гермионе с того самого момента, как они оказались в этой комнате, а возможно, и гораздо раньше. Беллатрикс на миг замерла, ее губы оторвались от губ Гермионы. Ее дыхание, горячее и прерывистое, обожгло кожу ее щеки. В темноте Гермиона почувствовала, как взгляд Беллатрикс, тяжелый и всевидящий, скользнул по ее лицу, будто пытаясь прочесть ее реакцию на это разоблачающее прикосновение. Но паузы не последовало. Не было места для стыда или смущения в этом хаосе, который они сами создали. Вместо этого прикосновение стало увереннее. Пальцы Беллатрикс, почувствовав эту влажную, пылающую готовность, двигались с новой, сосредоточенной интенсивностью, находя тот ритм и то давление, что заставило дыхание Гермионы окончательно сорваться, а из горла вырваться глухому стону, который она тщетно пыталась подавить. Недовольный, низкий рык вырвался из груди Гермионы, когда пальцы Беллатрикс продолжили свое исследование сквозь предательски мокрую ткань. Ей этого было мало. Слишком мало. Движением резким и яростным, она приподняла бедра, и ее руки впились в собственные трусики. Тонкое кружево порвалось, и она швырнула их куда-то в темноту, освобождаясь от последнего символа стыда. Беллатрикс приоткрыла рот. На ее лице, обычно таком контролируемом, промелькнуло чистое изумление. Ее темные глаза расширились, отражая в полумраке обнаженное, дерзкое тело Гермионы и ту дикую, неожиданную решимость, что горела в ее взгляде. Она не ожидала этого. Не от нее. Не от отличницы, вечно прячущейся за правилами и логикой. Эта внезапная, грубая откровенность была более шокирующей, чем любая ярость. И это изумление, эта трещина в ее броне, казалось, подлила масла в огонь, пылавший в Гермионе. Она увидела это. Увидела, как на мгновение женщина, которая казалась всемогущей, потеряла дар речи. Не дав ей опомниться, Гермиона сама набросилась на нее. Ее губы снова нашли губы Беллатрикс в поцелуе, который уже не был просто поцелуем. В нем была вся ее ярость, все желание, вся та темная, необузданная часть, что она так долго держала взаперти. И Беллатрикс ответила. Ее изумление растворилось, сменившись новой, еще более опасной волной. Ее рука, до этого ласкавшая ее сквозь ткань, двинулась с новой, безжалостной решимостью. Она вошла в нее резко, двумя пальцами, глубоко и уверенно. Боль, смешалась с волной шока и невероятного, всепоглощающего ощущения полноты. Гермиона вскрикнула прямо в ее рот, ее тело выгнулось дугой, ногти впились в плечи Беллатрикс. Женщина не останавливалась. Ее движение стали ритмичными. Ее губы скользнули с губ Гермионы к ее шее, к ключице, оставляя горячие, влажные поцелуи и следы зубов. Она дышала тяжело и прерывисто. Мир сузился до узких пределов скрипучей кровати, до вспотевших тел, сплетенных в яростном объятии, до густого, спертого воздуха, наполненного запахом секса. Все остальное — пожарища, папки с делами, значки авроров, прошлые обиды и будущие опасности — испарилось, сгорая в этом внезапно вспыхнувшем пламени. Беллатрикс больше не целовала — она пожирала. Ее губы, зубы, язык набрасывались на губы Гермионы, на ее шею, на грудь, оставляя на коже следы, которые завтра будут синеть и ныть, напоминая о безумии этой ночи. В ее поцелуях не было нежности. Была жажда. Ненасытная, похожая на ту, с какой она бросалась в погоню или вступала в бой. Она брала то, что хотела, грубо, без спроса, как будто это была ее законная добыча. И Гермиона не сопротивлялась. Она отдалась. Полностью, без остатка. Впервые за долгое время она отключила голос в голове, тот, что вечно анализировал, сомневался, планировал. Она заглушила его стонами, которые рвались из ее горла. Ее тело, всегда такое собранное, теперь выгибалось и билось в такт яростным толчкам Беллатрикс, отвечая на каждое движение с такой же неистовой силой. Рука Беллатрикс внутри нее двигалась. И Гермиона позволяла. Более того — она требовала этого. Ее бедра встречали каждый толчок, ее руки впивались в спину Беллатрикс, притягивая ее ближе, требуя большего. Это был не секс. Это и была их война, просто поле боя сменилось на интимное и запретное. В каждом грубом движении, в каждом стоне, в каждом взгляде, полном ярости и чего-то еще, читалось то же противостояние. Но теперь оно велось на языке, который они обе понимали без слов. Гермиона чувствовала, как напряжение копится внутри. Она видела в темных, пылающих глазах над собой отражение собственного безумия. И в этот момент, когда мир готов был разлететься на куски от этой внутренней бури, она поняла, что проиграла и выиграла одновременно. Проиграла битву за контроль. Но выиграла нечто иное. Признание со стороны самой Беллатрикс Блэк в том, что она — сила. Сила, с которой стоит считаться, которую нельзя игнорировать, которую хочется именно так, грубо и безжалостно, прижать к стене и взять. Волна оргазма накатила на Гермиону с такой сокрушительной силой, что мир на мгновение перевернулся и рассыпался на миллиарды искр. Ее тело выгнулось, застыло в немом крике, а затем обмякло, дрожа мелкой, неконтролируемой дрожью. Каждый мускул отзывался эхом только что пережитого шока. Рядом рухнула Беллатрикс. Ее дыхание было тяжелым, хриплым, как у человека, только что вышедшего из боя. Капли пота стекали по ее вискам, темные волосы прилипли ко лбу и щекам. Она лежала на спине, уставившись в потолок, покрытый трещинами, и ее грудь вздымалась в такт ее неровному дыханию. В наступившей тишине, нарушаемой лишь их прерывистыми выдохами, ее голос прозвучал хрипло, с неподдельным, шокированным изумлением. — Ахуеть, Грейнджер, — выдохнула она. Но Гермиона не собиралась лежать и слушать. Дрожь в теле еще не утихла, но в голове уже прояснилось. Острая, холодная ясность, знакомая по моментам принятия самых важных решений. Она резко подскочила, оторвавшись от мокрой простыни, и в следующее мгновение уже сидела верхом на бедрах Беллатрикс, пригвождая ее к кровати весом своего тела. — Заткнись, — бросила она, и в ее голосе не было и тени прежней паники или неуверенности. — Если ты думаешь, что это все, — она наклонилась ближе, и ее растрепанные волосы упали темной завесой вокруг их лиц, — то ты глубоко ошибаешься. Беллатрикс, все еще пытаясь отдышаться, резко закинула голову на подушку и рассмеялась. Это был низкий, хриплый звук, полный усталого цинизма. — Если ты думаешь, — выдохнула она, глядя на нее снизу вверх, и в ее темных глазах снова вспыхнул знакомый, опасный огонек, — что я дам тебе себя… трахнуть, то ты ошибаешься вдвойне. Ты сегодня свою победу уже одержала. Большего не будет. Но Гермиона не двинулась. Уголки ее губ дрогнули в чем-то, что могло сойти за усмешку. — Я бы так не говорила, — тихо произнесла она. И ее рука потянулась к своему пиджаку, сброшенному в начале этого безумия на пол. Пальцы нащупали внутренний карман, нашли то, что искали, и вытащили. В тусклом свете, пробивающемся сквозь запыленное окно, мелькнуло нечто металлическое — холодный, отточенный блеск. Это были не волшебные наручники, а простые, маггловские, стальные. Те самые, что использовались для тренировок или в крайних случаях задержания без применения магии. Гермиона, всегда предусмотрительная, сунула их в карман пиджака утром, еще не зная, для чего они могут понадобиться. Движение ее было молниеносным, отработанным до автоматизма за недели изнурительных тренировок. Пока Беллатрикс, оглушенная дерзостью Гермионы, лежала, пытаясь перевести дух и собраться с мыслями, стальные браслеты с тихим, но отчетливым щелчком замкнулись вокруг ее запястий. Второй конец цепочки был застегнут на металлическом пруте изголовья старой кровати — прочном, кованом, приваренном к раме. Звук прозвучал в тишине комнаты с леденящей четкостью. Беллатрикс вздрогнула, как от удара током. Ее темные глаза, до этого полуприкрытые усталостью и странным удовлетворением, резко раскрылись. В них не было страха. Было чистое изумление, мгновенно сменившееся ледяной яростью. Она рванула руками. Кровать жалобно заскрипела, но стальные наручники и прочное изголовье выдержали. Она оказалась прикованной. Лежащей на спине, почти полностью обнаженной, с растрепанными волосами и пылающим взглядом, устремленным на Гермиону, которая теперь стояла на коленях между ее бедер. — Что… — ее голос сорвался на низкое, опасное шипение. — Что ты, черт возьми, творишь, Грейнджер? Гермиона не отвечала сразу. Она смотрела на нее, и в ее глазах теперь горел новый огонь власти. Холодной, сосредоточенной, абсолютной. Она медленно провела ладонью по собственному животу, а затем опустила взгляд на прикованную женщину. — Я меняю правила, — произнесла она тихо. — Ты все время устанавливала их. Ты решала, когда бить, когда унижать, когда… брать. — Она сделала паузу, давая словам проникнуть вглубь. — Теперь моя очередь. Она наклонилась, и ее губы оказались в сантиметре от уха Беллатрикс. Ее дыхание было горячим на ее коже. — Ты сказала, я не смогу тебя трахнуть, — прошептала Гермиона, и в ее голосе звучала не угроза, а обещание. — Давай проверим. И в тот момент, когда взгляд Беллатрикс, полный немой, смертоносной ярости, встретился с ее спокойным, решительным взглядом, стало ясно: игра вышла на новый виток. И на этот раз инициатива была не у Беллатрикс. Беллатрикс застыла, но не от страха. От шока, переходящего в неистовую, кипящую ярость, которая, казалось, вот-вот разорвет ее изнутри, но не находила выхода. Ее запястья, закованные в холодную сталь, с силой дернули цепь, и металл снова жалобно звякнул. Звук был унизительным. Она, Беллатрикс Блэк, лучший аврор, оказалась пристегнута к кровати, как какая-то чертова преступница. Гермиона не обращала внимания на ее молчаливую ярость. Ее движения были медленными, нарочито неторопливыми, полными новой, обретенной власти. Она наклонилась, ее пальцы нашли пряжку на брюках Беллатрикс. Ткань, еще теплая от тела, с легкостью поддалась. Гермиона, не сводя с нее взгляда, до конца расстегнула брюки и, помогая себе, стащила их с ее бедер, сбрасывая на пол к остальной одежде. Под брюками открылось кружево. Черное. Изысканное, тонкое, явно дорогое. Оно контрастировало с грубостью ситуации и яростью в глазах его владелицы. — Черные, — произнесла Гермиона, и в ее голосе прозвучала плохо скрываемая усмешка. — Кто бы сомневался. Предсказуемо, как и все в тебе, Блэк. — Какого хуя ты делаешь?! — голос Беллатрикс наконец вырвался наружу, низкий, хриплый, пропитанный такой концентрированной злобой, что, казалось, воздух вокруг них загустел. Она снова рванулась, мышцы на руках и животе напряглись, но наручники и изголовье держали ее. Гермиона лишь ухмыльнулась в ответ. Ее палец, коснулся верхнего края кружевных трусиков. Она провела им по коже, чуть выше лобковой кости, чувствуя, как под пальцами вздрагивают мышцы. Затем движение стало смелее. Палец скользнул ниже, по самой ткани, нащупывая влажную, горячую плоть под ней. — Смотри, — прошептала Гермиона. На кончике пальца блестела влага. — Какая ты мокрая. А говорила, что я тебе не интересна. Ее взгляд, полный вызова и странного, холодного торжества, встретился с пылающим взглядом Беллатрикс. В этих темных глазах теперь бушевала не только ярость. Искра того же самого темного, запретного возбуждения, что заставило ее ответить на поцелуй. Только теперь это возбуждение было приправлено горечью полной потери контроля. Гермиона видела это. Видела борьбу внутри нее. И это придавало ей сил. Она медленно опустилась на колени между ее бедер, ее дыхание горячим веером коснулось кожи на внутренней стороне бедра Беллатрикс. — Давай проверим, — повторила она тихо. — Насколько тебе на самом деле… неинтересно. Глоток, который сделала Беллатрикс, был сухим, громким в тишине комнаты. Он выдавал не страх, а попытку проглотить ком бессильной ярости, унижения и того предательского, липкого возбуждения, что разливалось по ее телу жаркими волнами. Она зажмурилась, будто пытаясь отрезать себя от реальности, от этого немыслимого положения, от девушки, которая сейчас держала ее в своей власти. Но закрытые веки не могли скрыть вздрагивания ее тела, когда пальцы Гермионы снова коснулись кружева. Легко, скользнули по влажной ткани, нащупывая отклик. — Сука, — прошептала Беллатрикс, сдавленным, хриплым стоном. — Что ты творишь… Вопрос повис в воздухе риторическим, лишенным прежней повелительной силы. Это был не приказ остановиться. Это было недоумение перед собственной слабостью, перед этой девушкой, которая осмелилась не просто ответить ей, но и перевернуть все с ног на голову. Гермиона не отвечала словами. Ее ответом было движение. Она уже не просто касалась. Ее пальцы, уверенные и настойчивые, нашли край кружева и завели под него. Кожа под тканью была горячей, шелковистой, и прикосновение к ней напрямую заставило все тело Беллатрикс содрогнуться. Короткий, прерывистый выдох вырвался из ее сжатых губ. Гермиона смотрела на ее лицо. На зажмуренные глаза, на сведенные брови, на тонкую линию губ, поджатых в попытке сохранить контроль. Она видела, как напряглись мышцы живота. Видела все признаки борьбы — борьбы между гордыней и плотью, между яростью и тем темным, влажным призывом, который ее собственное тело посылало противнику. И это зрелище было для нее мощнее любого заклинания. Это была победа. Не физическая — та была уже одержана наручниками. Победа ментальная. Психологическая. Она заставила Беллатрикс Блэк почувствовать себя уязвимой. Заставила ее прошептать, а не прокричать. Заставила ее тело отзываться, даже когда разум отчаянно сопротивлялся. — Я творю то, что хочу, — наконец тихо произнесла Гермиона, и в ее голосе звучало не злорадство, а холодная уверенность. Ее палец медленно, целенаправленно скользнул глубже, встречая уже не просто влажность, а горячую готовность. — И, судя по всему, тебе это… не так уж и противно. Последние слова она произнесла прямо у ее уха, ее дыхание обжигало кожу. И в этот момент Беллатрикс не выдержала. Ее глаза резко открылись. Темные, пылающие, полные той самой бури, что бушевала внутри. И это было все, что нужно было Гермионе. Признание, вырванное силой, но признание. Она продолжила движение, уже не исследуя, а владея, находя ритм и давление, которые заставляли дыхание Беллатрикс срываться, а в горле рождаться новые, приглушенные стоны, которые та уже не могла и не хотела — сдерживать. Резкое движение и холодный металл наручников снова звякнул, но на этот раз не от попытки вырваться, а от того, что Гермиона потянула за цепь, нависая над Беллатрикс. Она оказалась прямо над ней, их лица — в сантиметрах друг от друга. Тело Гермионы, обнаженное и сильное, отбрасывало тень на прикованную женщину. Она сняла наручники с женщины и окинула ее взглядом. Движение пальцев внутри нее прекратилось. Наступила внезапная, оглушительная пауза, нарушаемая лишь их тяжелым, прерывистым дыханием. — Я не насильник, — произнесла Гермиона, и ее голос, еще недавно полный властной уверенности, теперь звучал странно — жестко. Она медленно качнула головой, и растрепанные волосы скользнули по ее плечам. — И не буду… "трахать" тебя, как ты выразилась. Без твоего согласия. Она отстранилась, садясь на колени между ее бедер, но не отпуская взгляда. Ее лицо было серьезным, без прежней усмешки. Она словно отдавала ей контроль назад. Беллатрикс пронзила дрожь. От тех слов, что выбили почву из-под ног. Она лежала, все еще прикованная, ее тело пылало от незавершенного возбуждения, разум метался в паутине противоречий. Перед ней, в буквальном и переносном смысле, стоял выбор. Сдаться. Сдаться этому безумию, этой дикой, запретной силе, что исходила от Грейнджер. Позволить ей закончить то, что начала. Признать, что в этом хаосе, в этой взаимной ярости и жажде власти, есть нечто, что манит сильнее, чем отвращение. Сказать "да". И, возможно, открыть дверь в нечто, что изменит все навсегда. Или убить. Собрать остатки своей магии, своей воли, своей ледяной ярости и стереть эту девчонку с лица земли. Прямо здесь и прямо сейчас. Наручники? Они не удержат ее, если она действительно захочет. Она — Беллатрикс Блэк. Она убивала за меньшее. Убивала тех, кто смел прикасаться к ней без спроса, кто смел бросать ей вызов. Это был бы простой, чистый, логичный выход. Восстановление порядка. Уничтожение угрозы. И тогда все вернулось бы на круги своя. Почти. Но "почти" было ключевым словом. Потому что даже если она убьет ее, даже если сотрет всю память об этой ночи из всех отчетов и ума, это уже случилось. Грейнджер коснулась ее. Не просто физически. Она дотронулась до чего-то внутри. До той самой червоточины слабости и жажды. И убийство не сотрет этого. Она смотрела в темные, серьезные глаза Гермионы. Видела в них не триумф, а ожидание. Вызов, но вызов честный. "Я показала тебе, на что способна. Теперь твоя очередь. Выбирай". Дыхание Беллатрикс все еще было неровным. Ее запястья онемели в наручниках, а между ног все еще пульсировало невысказанное требование. Ярость никуда не делась. Она клокотала где-то глубоко, смешанная с обидой, унижением и этим предательским возбуждением. Она медленно, очень медленно, выдохнула. Закрыла глаза, пытаясь отыскать в себе ту самую стальную сердцевину, что всегда вела ее. Когда она снова открыла глаза, в них уже не бушевала чистая ярость. Была тяжелая, мучительная решимость. Решимость человека, стоящего на краю пропасти и понимающего, что шаг назад уже невозможен. Она перестала сопротивляться. Ее тело, до этого напряженное как струна, слегка обмякло на кровати. Она неотрывно смотрела на Гермиону, и в этом взгляде был немой, красноречивый ответ. Взгляд, которым обменялись они, был красноречивее любых слов. Было взаимное понимание и немой, огненный договор. Границы были сметены, правила — переписаны. Теперь оставалось только действовать. Гермиона наклонилась и поцеловала ее. Поцелуй был страстным, глубоким, полным той же ярости, что кипела между ними, но теперь направленной в одно русло. И Беллатрикс ответила. Не сопротивляясь, не сдерживаясь. Она отдалась поцелую всецело, ее губы двигались в унисон с губами Гермионы. Казалось, все ее сдержанность, весь контроль, накопленные за годы, взорвались в этом моменте. Ее руки напряглись, пальцы сжались в кулаки от интенсивности чувств. Затем, одним резким движением, она приподняла торс и сорвала с себя оставшуюся рубашку. Тонкая ткань порвалась, обнажив верхнюю часть тела. Теперь на ней оставались лишь черные кружевные трусики и такой же лифчик. Гермиона оторвалась от поцелуя и замерла. Ее взгляд, полный неутолимого любопытства и желания, скользнул по обнаженной коже. Она смотрела на Беллатрикс, и впервые видела ее не как начальника, а просто как женщину. Красивую, с идеальной грудью, приподнятую кружевным лифчиком. Гермиона протянула руку. Ее пальцы нашли застежку лифчика на спине. Легкий щелчок и напряжение ослабло. Она стянула тонкие бретельки с плеч Беллатрикс, и кружевная ткань мягко сползла вниз, открывая взору то, что было скрыто. Гермиона затаила дыхание. Грудь Беллатрикс была именно такой, какой и должна была быть — совершенной. Упругой, с бледной, будто фарфоровой кожей, на которой выделялись темные, уже набухшие и твердые от возбуждения соски. Они казались двумя точками притяжения во всей этой хаотичной, темной комнате. Гермиона не могла отвести взгляд. В этом было что-то первобытное, шокирующее и невероятно красивое. Видеть Беллатрикс Блэк, всегда так безупречно собранную и закрытую, теперь обнаженной, уязвимой и отдающейся ей по своей воле, пусть и вынужденной обстоятельствами, — это было сильнее любого волшебства. Она медленно, не веря своим пальцам, протянула руку и коснулась. Сначала кончиками пальцев, скользнув по груди, чувствуя под кожей учащенный пульс. Затем всей ладонью, обхватывая тяжесть, ощущая шелковистость кожи и твердость соска, упирающегося в центр ее ладони. Беллатрикс при этом вздрогнула, и из ее горла вырвался тихий, сдавленный стон. Ее глаза, темные и пылающие, были прикованы к лицу Гермионы, следя за каждой ее эмоцией, за каждым прикосновением. В этот момент между ними не было власти и подчинения. Было лишь взаимное разоружение и жадное, неуемное любопытство к тем тайнам, которые они так долго и так яростно друг от друга скрывали. Нежность, с которой Гермиона прикоснулась губами к набухшему соску, была такой же неожиданной, как и все происходящее. После грубости, это ласковое прикосновение языка, а затем мягкое посасывание, казалось, парализовало Беллатрикс сильнее любых наручников. Ее тело выгнулось, прижимаясь грудью к губам Гермионы, а из горла, помимо ее воли, вырвался долгий, глубокий стон. Ее движения стали увереннее, но не грубее. Она ласкала одну грудь, затем другую, ее язык и губы выискивали самые чувствительные точки, заставляя стоны становиться чаще, прерывистее. Затем ее руки опустились ниже. Пальцы зацепились за тонкое кружево трусиков и одним плавным движением стянули их вниз по бедрам, сбрасывая на пол, к остальной груде одежды. Теперь Беллатрикс была полностью обнажена перед ней. Уязвимая, открытая, прекрасная в своей неистовой, опасной красоте. Гермиона, не отрывая от нее взгляда, по-хозяйски раздвинула ее ноги шире. Она опустилась между ее бедер, и Беллатрикс прикрыла глаза, снова пытаясь спрятаться, но на этот раз — от собственных ощущений, от интенсивности взгляда на нее. Еще один стон, на этот раз более тихий и сдавленный, вырвался из ее губ, когда тепло дыхания Гермионы коснулось самой пылающей части ее тела. И тогда Гермиона прикоснулась. Не пальцами. Языком. Широким, влажным и горячим. Он прошелся по ней одним долгим, медленным движением, от самого низа к напряженному клитору, впитывая ее вкус. Тело Беллатрикс вздрогнуло как от удара током. Гермиона не останавливалась. Она изучала. Ее язык был настойчивым, но не грубым, выискивая ритм и места, которые заставляли Беллатрикс выгибаться и издавать те самые звуки, что, казалось, вырывались из самой глубины ее существа. Она чувствовала под языком дрожь мышц, слышала ее прерывистое, хриплое дыхание. В этой темной комнате, запертой на ключ, среди одежды и стальных наручников, они нашли новый способ вести войну. Нежность была лишь прелюдией. Затишье перед бурей. И Гермиона, с ее аналитическим умом и только что обретенной властью, не могла позволить этой буре рассеяться в ласковых прикосновениях. Это не вписывалось в их сценарий. Беллатрикс еще тихо постанывала, ее тело вздрагивало мелкими судорогами после первого оргазма, когда Гермиона резко поднялась с колен. Ее лицо, всего секунду назад сосредоточенное и нежное, снова стало жестким, в глазах вспыхнул знакомый огонь вызова. Ее рука, двинулась с новой решимостью. Два пальца, вошли в нее резко, глубоко, без предупреждения, заполняя пустоту, которая внезапно образовалась после ухода языка. Беллатрикс простонала. Ее тело выгнулось, пытаясь принять это внезапное вторжение. И Гермиона села. Она опустилась на колени между ее бедер и начала двигать рукой. Грубо. Быстро. Без каких-либо ухищрений или поиска угла. Просто мощные, ритмичные толчки, которые заставляли кровать скрипеть, а тело Беллатрикс содрогаться. Но самое главное — она смотрела. Не закрывала глаза, не отводила взгляд в экстазе. Она смотрела прямо в лицо Беллатрикс. Она видела, как ее губы растягиваются в немом стоне, как зубы сжимаются, как на лбу выступают капли пота. Она наблюдала, как ярость и наслаждение борются в ее темных глазах, как они расширяются от шока и сужаются от концентрации на нарастающем чувстве. И тогда Беллатрикс открыла глаза. Не зажмурилась, не отвернулась. Она открыла их и посмотрела прямо на Гермиону. Беллатрикс не отводила взгляд. Ее дыхание срывалось на каждом толчке, губы дрожали, но глаза держали связь. И Гермиона смотрела. И в ее собственном взгляде, помимо власти и торжества, проскальзывало что-то иное. Гермиона чувствовала, что Беллатрикс на грани, не просто по учащающимся стонам, не по тому, как тело женщины напрягалось и выгибалось. Она чувствовала это на пальцах, внутри нее. Знакомое, пульсирующее сжатие, нарастающее волной, готовой вот-вот обрушиться. Тот самый момент, когда контроль окончательно ускользает. Резким движением она извлекла пальцы, заставив Беллатрикс издать короткий, протестующий звук, полный недоумения и обманутого ожидания. Но Гермиона не отступила. Она сменила позицию. Вернулась к той, с которой начинала — опустилась на колени между ее бедер. Ее рука снова нашла свою цель. Пальцы, вошли в нее с новой силой, возобновив ритмичные, глубокие толчки. Но на этот раз она добавила нечто иное. Ее голова наклонилась. Губы, а затем и язык, нашли напряженный клитор, уже набухший от долгой стимуляции. Ее прикосновение языком не было нежным, как раньше. Оно было настойчивым. Она ласкала его круговыми движениями, затем быстрыми, короткими касаниями, сочетая это с мощными толчками пальцев внутри. Это было слишком. Совмещение двух интенсивных стимуляций, внешней и внутренней, подчиненное одному безжалостному ритму, который задавала Гермиона. Контроль Беллатрикс рассыпался в прах. Ее тело взорвалось конвульсиями. Длинный стон вырвался из ее горла, заглушая все другие звуки. Спина оторвалась от матраса, выгнувшись в неестественной, прекрасной дуге. Все ее существо, каждая мышца, каждый нерв, были захвачены невероятной волной оргазма. Гермиона не останавливалась. Она продолжала, следуя за спазмами ее тела, усиливая стимуляцию, когда та, казалось, уже не могла терпеть, продлевая момент пика, пока стон не перешел в хриплые, прерывистые всхлипы, а тело не обмякло на кровати, полностью обессиленное. Только тогда Гермиона медленно извлекла пальцы и отстранилась. Она сидела на коленях тяжело дыша, глядя на результат своих действий. На Беллатрикс Блэк, лежащую с закрытыми глазам. И в этом молчаливом, пылающем послевкусии триумфа, она понимала, что ничего между ними уже не будет прежним. Разрушительная волна энергии, что несла Гермиону все это время, отхлынула разом. Как будто кто-то выдернул стержень, на котором держалось все ее существо. Она не села, не опустилась — она рухнула. Буквально. Ее тело, все еще напряженное от только что пережитого акта доминирования, внезапно обмякло. Она повалилась на бок, рядом с неподвижной фигурой Беллатрикс, и спина ее ударилась о кровать. На нее обрушилась усталость. Не просто физическая усталость от бессонной ночи, тренировок и путешествия через полстраны. Всепоглощающая, тотальная усталость дня. Дня, который начался с кофе, украденного у Беллатрикс Блэк, продолжился панической атакой на месте сгоревшего дома, перешел в отчаянную исповедь о собственной боли и завершился… этим. Каждое пережитое чувство — унижение в душевой, холодный ужас от фотографий в деле, ярость от слов Беллатрикс, щемящая боль от воспоминаний о родителях, странное, магнетическое влечение, все это навалилось на нее разом. Дыхание ее стало глубоким и прерывистым. Веки налились свинцом, и она с трудом держала их открытыми, уставившись в потолок, покрытый трещинами, которые теперь казались отражением ее собственной, расколотой реальности. Рядом лежала Беллатрикс. Ее дыхание было чуть слышным, ровным теперь. Но Гермиона, даже в своем изнеможении, чувствовала исходящее от нее напряжение. Тишина в комнате была иной. Не звенящей, как раньше, а густой, с привкусом безвозвратно изменившегося мира. Гермиона лежала и пыталась понять, что же она только что натворила. И что будет дальше, когда они выйдут из этой комнаты. Но мысли были вязкими, тяжелыми, как будто мозг тоже отключился, не в силах больше обрабатывать информацию. Она просто лежала, позволяя усталости окутывать себя, чувствуя, как каждый мускул ноет в унисон с пульсацией между ног. И понимала, что каким бы ни было утро, какими бы ни были их следующие слова, они уже никогда не смогут вернуться к тому, что было. Они перешли Рубикон. И перешли его вместе. Усталость оказалась сильнее тревоги. Сознание Гермионы сползло в темные, бездонные воды беспамятства, не спрашивая разрешения. Ее дыхание выровнялось, став тихим и ровным, черты лица сгладились, приняв уязвимое, детское выражение во сне. Она лежала, обнаженная и побежденная своей же собственной усталостью, посреди хаоса, который сама же и устроила. Беллатрикс же не спала. Она лежала неподвижно, уставившись в потолок. Каждое прикосновение, каждый взгляд, каждый стон, каждый момент потери контроля — все это проносилось перед ее внутренним взором с пугающей ясностью. Ее разум, обычно такой острый и беспристрастный, отказывался укладывать происшедшее в привычные категории. Она не могла поверить. И в то же время не могла отрицать. Следы на ее запястьях, ноющая чувствительность между ног, вкус чужих губ на своем языке, все это было слишком реально. Наконец, Беллатрикс медленно села, чувствуя, как каждая мышца протестует. Она собрала свою одежду с пола — разорванную рубашку, брюки, белье. Одевалась молча, ее движения были лишены привычной грации. Каждый предмет одежды казался ей чужим, как будто она натягивала на себя кожу другой женщины. Когда она была одета, встала у кровати. Ее темный силуэт вырисовывался в предрассветном полумраке, проникающем сквозь грязное окно. Она смотрела на спящую Гермиону. На ее растрепанные волосы, на губы, слегка приоткрытые во сне. На этом лице не было теперь ни дерзости, ни ярости, ни той леденящей власти, что было час назад. Была только усталость и беззащитность. Беллатрикс смотрела долго. Ее собственное лицо было каменной маской, но в глубине темных глаз бушевала буря из противоречий: остаточный гнев, шок, недоумение, и что-то еще… Восхищение той силой, что таилась в этой девчонке. Силе, которую она сама, своими методами, и разбудила. Она не тронула ее. Не попыталась разбудить, чтобы закончить разговор или выяснить отношения. Не накрыла одеялом. Она просто смотрела, как будто пытаясь запечатлеть этот образ в памяти. Образ того, как все изменилось. Затем, беззвучно, она развернулась. Ее шаги по скрипучему полу были бесшумными, как и всегда. Она повернула ключ и открыла дверь, не оглядываясь, и вышла из номера, тихо прикрыв ее за собой. В коридоре было темно и пусто. Она остановилась, прислонившись лбом к холодной стене, и впервые за много лет позволила себе просто стоять, не думая о следующих шагах, не строя планов, не анализируя угрозы. Просто быть. С разбитой, перевернутой вселенной внутри и с горьким привкусом новой реальности на языке.