По протоколу: Нельзя

Солнце, пробивающееся сквозь грязное окно, ударило Гермионе прямо в лицо. Не мягкий свет, а резкий, назойливый луч, означавший, что утро уже давно перевалило за положенные рамки. Она открыла глаза, и мир вернулся к ней не плавно, а обрушился всей своей тяжестью. Первым пришло физическое ощущение. Глубокая, ноющая усталость в каждой мышце, странная чувствительность в определенных местах, легкая головная боль от эмоционального и физического шторма. Затем — осознание. Она лежала в незнакомой комнате, на незнакомой кровати, в полном одиночестве. Память нахлынула волной — не связным повествованием, а обрывками: темный бар, лестница, наручники, взгляд Беллатрикс, полный ярости. Она резко села. Простыня скользнула с ее тела, обнажая кожу, на которой, как она теперь видела, были следы — легкие синяки на запястьях, красные пятна на бедрах, следы от зубов на груди. Свидетельства безумия прошлой ночи. Работа. Мысль ударила, как обухом по голове. Она проспала. Не просто опоздала — она проспала на тренировку, и начало рабочего дня. Адреналин, горький и знакомый, впрыснулся в кровь, выжигая остатки сна и усталости. Она скатилась с кровати, ее ноги подкосились, и она едва удержалась, ухватившись за спинку. Одежда валялась на полу в хаотичной куче. Она наскребла свою — мятую рубашку, джинсы, белье, которое нашла разорванным в углу. Наручники лежали на простыне, холодные и безмолвные. Гермиона с горечью осознала, что трусики порваны, а пуговицы на рубашке вырваны. Резким взмахом палочки она заставила пуговицы вернуться на место, восстанавливая целостность ткани, в то время как обрывки кружева полетели в мусорную корзину. Она не стала раздумывать, не стала анализировать, что произошло и что это значит. Не было времени. Был только животный, панический инстинкт: добраться до работы. Сейчас же. Она наспех, натянула на себя одежду, не обращая внимания на помятость одежды. Подбежала к крошечной, замызганной раковине в углу, плеснула в лицо ледяной воды, даже не взглянув на свое отражение в потрескавшемся зеркале. Пальцами, дрожащими от спешки, попыталась собрать волосы в хоть какой-то пучок, но они выбивались, спутывались, напоминая о страстях прошлой ночи. Не оглядываясь на комнату, она выбежала в коридор и помчалась вниз по скрипучей лестнице. Бар в это время дня был пуст и прибран. Она проскочила мимо удивленного бармена и вывалилась на улицу, в холодный, будничный воздух Лондона. Она бежала. К ближайшей точке для аппарирования, чувствуя, как неудобная обувь бьет по мостовой, как трепыхается на ветру. Ее ум лихорадочно работал, пытаясь придумать оправдание, причину, хоть что-то, что смягчит гнев Блэк. Но все мысли упирались в образ темных, пылающих глаз, в память о собственных руках, заковывающих ее в наручники, во вкус ее кожи на языке. Она ворвалась в здание аврорского участка, проскочила мимо дежурного, даже не ответив на его оклик, и помчалась по длинным коридорам к их кабинету. Сердце колотилось так, что, казалось, вырвется из груди. Каждый шаг отдавался в висках. Она представляла себе лицо Беллатрикс — холодное, яростное, готовое разорвать ее на части за опоздание, за неподчинение, а заодно и за… за все остальное. Она толкнула дверь кабинета, уже готовясь к буре. Но внутри было тихо. Кабинет был пуст. Стол Беллатрикс был безупречно чист, бумаги аккуратно сложены, кружка для кофе вымыта и стояла на своем месте. Казалось, его хозяйка здесь сегодня еще не появлялась. Гермиона замерла на пороге, тяжело дыша. Странное, противоречивое чувство смешало в ней облегчение и новую, острую тревогу. Где она? Почему ее нет? Что все это значит? Она медленно вошла и опустилась за свой стол. Его заваленная поверхность, ее аккуратные стопки, казались теперь частью другой, далекой жизни. Она сидела, прислушиваясь к тишине, и понимала, что последствия вчерашней ночи только начинаются. И что буря, которую она предвкушала, может оказаться гораздо тише, холоднее и опаснее, чем она могла себе представить. Неусидчивая энергия, порожденная паникой и неопределенностью, гнала Гермиону со стула. Ей нужно было двигаться, что-то делать, узнать, где Блэк, что она думает, что будет дальше. Мысль сидеть сложа руки в этом кабинете, пропитанном воспоминаниями о вчерашнем противостоянии, была невыносима. Она уже подскочила, собираясь ринуться в коридор и начать расспросы, когда в дверь постучали. Звук был робким, резко контрастирующим с привычными резкими вторжениями Беллатрикс. Гермиона замерла, сердце екнуло. — Она, — промелькнула первая, иррациональная мысль. Но нет. Дверь приоткрылась, и в проеме показалось бледное, испуганное лицо молодой стажерки из канцелярии. Девушка даже не вошла полностью, лишь просунула голову. — Мисс Грейнджер? — ее голосок дрожал. — Вас… вас вызывают в кабинет к Дамблдору. Немедленно. Слова повисли в воздухе, холодные и неумолимые, как приговор. Вызов к Дамблдору. Немедленно. Не к Блэк. К самому Дамблдору. Гермиона сглотнула. Ком в горле стал размером с кулак. Все ее тревоги о Блэк, о вчерашнем, о работе мгновенно поблекли перед этим. Вызов к Дамблдору никогда не сулил ничего хорошего. А в ее нынешнем состоянии, с головой, полной запретных воспоминаний и профессиональных промахов, это было похоже на приглашение на эшафот. Она кивнула стажерке, не в силах вымолвить ни слова. Та тут же скрылась, будто боялась заразиться бедой. Гермиона стояла посреди кабинета, чувствуя, как ноги подкашиваются. Они стали не просто уставшими — они будто окаменели, отказываясь слушаться. Она заставила себя сделать шаг. Потом другой. Каждое движение давалось с трудом. Она вышла в коридор. Здание казалось другим — не местом работы, а гигантским лабиринтом, в конце которого ее ждала расплата. Она шла мимо кабинетов, мимо коллег, бросавших на нее быстрые, любопытные взгляды, ведь они видели, как она ворвалась сюда вся растрепанная, но она не замечала их. Весь мир сузился до длинного коридора, ведущего к массивной дубовой двери с табличкой "Альбус Дамблдор". С каждым шагом в голове проносились обрывки мыслей. Он знает? Знает о пропуске тренировки? О том, где они были вчера? О… остальном? Может, Блэк уже доложила? Может, это конец ее карьеры аврора, даже не успевшей толком начаться? А может… может, дело не в ней? Может, что-то случилось с расследованием? Или… с самой Беллатрикс? Последняя мысль заставила ее сердце сжаться уже по-новому, от чего-то, похожего на страх, но не за себя. Она остановилась перед дверью. Подняла руку, чтобы постучать, и увидела, как пальцы дрожат. Стиснула зубы, собрала всю свою волю в кулак и постучала — три четких, уверенных удара, которые никак не сочетались с ее внутренним состоянием. — Войдите, — послышался из-за двери спокойный, мелодичный голос. Гермиона толкнула дверь и переступила порог, чувствуя, как за спиной захлопывается дверь. Теперь ей предстояло встретиться с последствиями. Какими бы они ни были. Кабинет Дамблдора, обычно такой уютный и безопасный, в этот раз показался Гермионе залом суда. Воздух был густым, наполненным запахом лимонных леденцов и старой бумаги. И в центре этого пространства, как два полюса надвигающейся бури, сидели они. За массивным дубовым столом, сложив пальцы домиком, сидел Альбус Дамблдор. Его голубые глаза, обычно такие теплые и понимающие, сейчас смотрели на нее с непривычной, пронзительной серьезностью. А у окна, прислонившись к косяку, стояла Беллатрикс Блэк. Она была безупречна. Темная мантия, безукоризненная прическа, лицо — маска холодного, отстраненного спокойствия. Ни единого намека на вчерашнюю ночь, на наручники, на растрепанные волосы и стоны. Она смотрела не на Гермиону, а куда-то в пространство за окном. — Добрый день, — голос Гермионы прозвучал тихо, но, к ее удивлению, не дрогнул. Она стояла на пороге, чувствуя, как подкашиваются колени. — Вы хотели меня видеть? — Да, Гермиона, проходи, — сказал Дамблдор, кивнув на свободный стул перед столом. Его голос был мягким, но в нем не было обычной, обволакивающей доброты. Он был деловым. Официальным. Гермиона сделала несколько шагов и опустилась на указанное место, стараясь держать спину прямо. Ее взгляд непроизвольно метнулся к Беллатрикс, но та даже не повернула головы. Дамблдор откашлялся. — У нас с мисс Блэк, — он слегка кивнул в ее сторону, — произошел разговор. Детальный. Касающийся вчерашних событий и… последующего развития ситуации. Она мне все рассказала. Гермиона сглотнула. Звук был неприлично громким в тишине кабинета. Кровь отхлынула от лица, в ушах зазвенело, а мир на мгновение поплыл перед глазами. Она чуть не потеряла сознание от волны чистого, неразбавленного ужаса. Она мне все рассказала. Эти слова гудели в ее черепе, как набат. Все. Что означало "все"? Пропущенную тренировку? Их выезд на место преступления? Ее паническую атаку? Или… или то, что было после? В баре? В той комнате? Наручники, поцелуи, ее пальцы, ее язык… все? Мысли метались, как загнанные звери. Она представляла себе Беллатрикс, спокойно, с ледяной отстраненностью, докладывающую директору аврорского департамента о том, как ее стажер, Гермиона Грейнджер, применил к ней физическое ограничение, сексуальные домогательства… Материализовался самый страшный кошмар. Конец карьеры. Позор. И все это — из уст самой Беллатрикс Блэк, которая сейчас стояла тут, безупречная и немая, как свидетель обвинения. Гермиона сидела, сжимая подлокотники кресла так, что костяшки пальцев побелели. Она пыталась встретиться взглядом с Дамблдором, прочесть в его глазах хоть что-то — осуждение, разочарование, гнев. Но его выражение было непроницаемым. Он ждал. Давая ей время осознать вес своих слов. А у окна, ее личный демон, стояла, не проронив ни звука, будто наблюдая за спектаклем, в котором ей уже не было дела до развязки. И в этой тишине, в этом напряженном ожидании, вопрос, терзавший Гермиону изнутри, кричал беззвучно: Что именно она рассказала? И что теперь будет со мной? Слова Дамблдора прорезали свинцовую тишину кабинета, но не прояснили, а лишь затуманили сознание Гермионы еще больше. Она сидела, оглушенная, пытаясь переварить услышанное. — Беллатрикс рассказала о том, что вам поступил анонимный звонок. Анонимный звонок? Какой еще звонок? Они ни с кем не говорили после вчерашнего… после всего. Ее мозг, лихорадочно работая, пытался подстроить эту новую, официальную версию под хаос реальности. Значит, Блэк солгала. Придумала удобное объяснение. Солгала Дамблдору. Прямо ему в лицо. — И вам нужно снова обследовать места преступлений, так как есть новая закономерность в пропаже животных. "Новая закономерность". Фраза звучала сухо, профессионально. Именно то, что могла сказать Блэк, чтобы оправдать необходимость дальнейшего расследования. Но за этими словами стояло нечто иное. То самое, что они нашли вчера — ритуальные метки, следы темной магии, связь между убийствами людей и похищениями существ. Блэк не выдала сути, но дала достаточно, чтобы получить разрешение. И, что еще более невероятно, вовлекла в это Гермиону. Гермиона была в полном шоке. Не от облегчения, что ее не разоблачили. От осознания игры, в которую ее втянули. Блэк не просто солгала. Она создала официальную легенду. И включила ее в эту легенду как полноправного участника. — Я подписал нужные бумаги, и вы отправляетесь в командировку. Дамблдор произнес это ровно, как констатацию факта. Он поверил. Или сделал вид, что поверил. Он подписал. Они официально назначены. Вместе. — Завтра начинаете. Последние слова прозвучали как приговор, но приговор иного рода. Не изгнание, а назначение. Не конец, а продолжение. Опасное, непредсказуемое, но продолжение. Дамблдор опустился в свое кресло, его взгляд скользнул с Гермионы на неподвижную фигуру у окна и обратно. В его глазах читалась не просто деловая серьезность. Была глубина, понимание, что он отпускает их не просто по бюрократическому делу. Но он отпускал. Гермиона медленно перевела взгляд на Беллатрикс. Та наконец оторвалась от созерцания улицы и повернула голову. Их взгляды встретились через все пространство кабинета. В темных глазах Беллатрикс не было ни торжества, ни угрозы, ни насмешки. Не было и тени вчерашней ярости или страсти. Была абсолютная, ледяная пустота. Профессиональная маска, надетая наглухо. Но в этой пустоте, в этом молчаливом взгляде, Гермиона прочла невысказанное: "Ты в игре". Она сглотнула, но на этот раз не от страха. Пусть это ложь. Пусть это манипуляция. Но это был шанс. Шанс продолжить расследование. Шанс доказать свою правоту. И, как ни безумно это звучало, шанс снова оказаться рядом с той, которая за одну ночь стала для нее и самым страшным кошмаром, и самым запретным откровением. — Поняла, — выдохнула она, и ее голос прозвучал хрипло, но твердо. — Завтра. Она не задала вопросов. Просто приняла условия новой, абсурдной реальности, которую Беллатрикс Блэк только что создала для них обоих одной лишь ложью, сказанной с ледяным спокойствием самому Альбусу Дамблдору. Дверь кабинета Дамблдора закрылась за Гермионой с тихим, но окончательным щелчком, отсекая ее от того странного, сюрреалистичного пространства, где ложь звучала как официальная директива, а взгляд Беллатрикс Блэк мог означать что угодно. Гермиона не ушла. Она отшатнулась от двери, прислонилась спиной к холодной, шершавой стене и выдохнула. Долгим, дрожащим выдохом, в котором выплеснулись остатки шока, страха и леденящего изумления. Воздух в коридоре казался густым и невероятно тяжелым, как будто она вышла не из кабинета, а из барокамеры. Ее тело требовало движения, бегства, уединения, чтобы наконец разобраться в том водовороте, в который ее затянули. Но разум кричал о другом. О необходимости прояснений. Ей нужны были ответы. Она осталась стоять у стены, превратившись в немую, напряженную тень рядом с дубовой дверью. Ее взгляд, острый и неотрывный, был прикован к щели под дверью и к самой ручке. Она ждала. Ждала, когда та выйдет. Беллатрикс Блэк. Женщина, которая только что солгала директору, подписав ей, Гермионе, негласный пропуск в самое опасное расследование ее карьеры. И все это — после того, как они провели ночь вместе. Минуты тянулись, превращаясь в мучительную вечность. За дверью царила тишина. Ни приглушенных голосов, ни скрипа стула. Что они могли обсуждать сейчас, без нее? Уточняли детали? Или говорили о чем-то другом, о чем она даже не подозревала? Сердце Гермионы колотилось неровно, отдаваясь глухим стуком в ушах. Она чувствовала, как под мантией кожа покрывается мурашками от ожидания. Каждая клетка ее тела помнила вчерашнее — прикосновения, власть, боль, наслаждение. И теперь эта же самая женщина, чьи следы все еще были на ее коже, играла с ней в какую-то сложную, многоуровневую игру, правила которой оставались загадкой. Она ждала, стиснув зубы, сжав кулаки в карманах мантии. Она не уйдет, пока не получит хоть какого-то объяснения. Пусть даже это будет очередная порция яда, ледяного презрения или той же самой лжи. Но это будет что-то. Точка отсчета в этом новом, шатком мире, который они вдвоем создали. Но дверь не открывалась. Беллатрикс не выходила. Она словно растворилась в кабинете Дамблдора, оставив Гермиону одну в пустом коридоре с грузом невысказанных вопросов и гнетущим предчувствием, что их командировка будет не просто расследованием преступлений. Это будет продолжение их личной войны, перенесенной на новые, неизведанные территории, где ложь, доверие, если такое слово вообще было применимо к ним и невысказанные договоренности будут оружием. Терпение Гермионы лопнуло, как перегретый пар в котле. Когда дверь наконец открылась, и из кабинета вышла Беллатрикс, Гермиона двинулась. Не думая, не планируя, движимая потребностью понять. Она схватила ее за рукав мантии, крепко, и, не дав опомниться, потащила за собой. Беллатрикс, на мгновение потеряв равновесие от неожиданности. Ее взгляд, упавший на зажатую в ее ткани руку Гермионы, был полон такого ледяного презрения, что, казалось, мог бы заморозить кровь. Гермиона толкнула первую попавшуюся дверь — оказалось, это крошечная, заброшенная кладовая для уборочного инвентаря. Воздух внутри пах пылью, мылом и сыростью. Она втолкнула Беллатрикс внутрь и захлопнула дверь, отрезав их от внешнего мира. — Я требую объяснений, — выпалила Гермиона, ее голос звенел в тесном пространстве, нарушая гробовую тишину. Она стояла, преграждая путь к выходу, вся ее поза кричала о решимости, несмотря на дрожь в коленях. Беллатрикс медленно, с преувеличенным спокойствием, одернула рукав из ее ослабевшей хватки. Ее движения были плавными, как у большой кошки, поправляющей шерсть после неудачного прыжка. Она поправила складки на своей безупречной рубашке, будто стряхивая невидимую пыль. — А что ты хотела? — ее голос был тихим, почти ленивым, но каждое слово было отточенным, как лезвие. — Сказать ему твои конспирологические теории о ритуальных убийствах и министерских заговорах? Или, может, подробно описать, как мы провели вчерашний вечер? — Она фыркнула, и в этом звуке была не ярость, а усталое, циничное раздражение. — Ты вообще больная, Грейнджер? Ты понимаешь, где мы находимся? Гермиона открыла рот, чтобы выкрикнуть что-то в ответ, парировать, обвинить ее во лжи, в манипуляции, в том, что она втянула ее в это. Но Беллатрикс не дала ей и шанса. Ее голос стал резче, тише, но оттого лишь пронзительнее. — Мы должны действовать тихо, — прошипела она, делая шаг вперед, и в тесной кладовой это движение заставило Гермиону инстинктивно отпрянуть к стене. — И не говорить никому. Пока у нас не будут весомые, неоспоримые доказательства. Пока мы не сможем положить их на стол так, чтобы даже самый закоренелый бюрократ не смог отмахнуться. Она смотрела прямо на Гермиону, и в ее темных глазах не было теперь ни презрения, ни насмешки. Был холодный, профессиональный расчет. Тот самый, что, вероятно, спасал ей жизнь десятки раз. — Потому что, если мы сейчас начнем кричать о ритуалах, о заговорах, о связях, которые видим только мы, — она слегка наклонила голову, — нас сочтут параноиками. Или хуже — некомпетентными. Дело закроют, нас отстранят, а тот, кто стоит за всем этим, получит время замести следы и уйти в тень. — Она сделала паузу, давая словам впитаться. — Ты это понимаешь, Грейнджер? Так дела и ведут. Не в твоих книжках, а здесь. В грязи и крови. Тихо и без лишних глаз. Она отступила на шаг, ослабив давление. Но ее взгляд все еще держал Гермиону. — Я не солгала, чтобы спасти твою репутацию или свою. Я солгала, чтобы получить доступ. Чтобы получить время. Чтобы дать нам шанс докопаться до сути. — В ее голосе прозвучала не просьба о понимании, а констатация факта. — И если ты хочешь действительно найти того, кто убил твоих родителей и убивает других, то тебе придется играть по этим правилам. Без истерик. Без требований объяснений. И, ради всего святого, без хватания меня за рукав в коридорах. Она повернулась к двери, ее рука легла на ручку. Но перед тем, как выйти, обернулась. — Завтра. Шесть утра. Будь готова к настоящей работе. И запомни: отныне мы в этом одни. И любая ошибка, любой лишний звук, на совести нас обеих. И, не дожидаясь ответа, она вышла, оставив Гермиону одну в пыльной, темной кладовой, с головой, полной новых вопросов, но уже с проступившим, горьким пониманием того, что Беллатрикс Блэк, возможно, только что дала ей первый по-настоящему честный урок о том, как выживать и побеждать в мире, где правда — слишком опасное оружие, чтобы разбрасываться им бездумно. Слова Беллатрикс, как острые осколки льда, еще звенели в ушах, но они больше не вызывали паники или ярости. Они улеглись, превратившись в холодный, тяжелый осадок понимания. Понимания правил игры, в которую ее втянули. Игры, ставкой в которой были жизни, а оружием — молчание. Гермиона вышла из кладовой, не оглядываясь, и вернулась в их кабинет. Шаги ее были твердыми, хотя внутри все еще бушевала буря. Дверь открылась, и ее взгляд упал на привычную картину: Беллатрикс сидела за своим столом, невозмутимая, с массивной керамической кружкой кофе в руке, погруженная в изучение какого-то документа. Или делала вид, что погружена. Ее профиль был резок и сосредоточен, ни единого мускула не дрогнуло при входе Гермионы. Та молча прошла к своему столу и опустилась в кресло. Она не стала смотреть на Блэк, не стала затевать новый разговор. Вместо этого она раскрыла папку с делом — ту самую, что всю ночь изучала на полу своей комнаты. Ее пальцы, все еще чуть дрожащие, перелистывали страницы, пока не нашли то, что искала: увеличенные фотографии тех самых странных меток, иероглифов, выжженных на камне или оставленных энергетическим отпечатком. Она уставилась на них. Не просто смотрела — вглядывалась. Стирала из сознания все лишнее: воспоминания о вчерашнем, страх перед завтрашним, даже присутствие Беллатрикс в двух метрах от нее. Оставались только линии, изгибы, странные углы. Что-то в них щемило память, как знакомый запах из детства, который не можешь опознать. И вдруг — щелчок. Связь, выстроенная где-то на подсознательном уровне. Эти иероглифы… они не были просто символами. Они были стилизованы. Под что-то очень старое, очень специфическое. Она видела нечто подобное. Мысль ударила с такой силой, что она физически вздрогнула. Хогвартс. Библиотека запретного отдела. Трактаты по древней, до-Мерлиновской магии Британских островов. Те самые, что она листала в седьмом году, пытаясь найти слабые места у Волан-де-Морта. Там были подобные символы. Не точно такие, но… из одной системы. Из одного забытого, кровожадного языка. Эти метки не просто остались на местах преступлений. Их оставили намеренно. Как подпись. Или как часть ритуала, требующего определенного расположения. Гермиона вскочила так резко, что стул с грохотом отъехал назад. Ее сердце колотилось уже не от страха, а от азарта охотника, нашедшего первую, настоящую нить. Она схватила свою мантию, накидывая ее на ходу. — Куда ты? — резкий голос Беллатрикс прорезал тишину кабинета. Но Гермиона уже не слушала. Не было времени на объяснения, на споры, на получение разрешения. Ее ум, загоревшись новой идеей, требовал немедленной проверки. Она вылетела из кабинета, хлопнув дверью, и помчалась по коридору, не замечая удивленных взглядов коллег. Она не пошла к обычным точкам для транспортировки. Ей нужен был быстрый, прямой путь. Выйдя на улицу, она огляделась, нашла укромный переулок и, не колеблясь, вызвала в воображении четкий образ: высокие, железные ворота Хогвартса, увитые плющом, с каменными грифонами по бокам. Пространство сжалось, вывернулось наизнанку, и через мгновение, слегка пошатываясь от резкости перемещения, она стояла на знакомой дороге, ведущей к замку. Холодный воздух, пахнущий хвоей и озером, ударил ей в лицо, но не охладил пылающего внутри нетерпения. Она даже не думала о том, что нарушила приказ Беллатрикс действовать тихо. Сейчас для нее существовала только одна цель: библиотека. И ответы, которые могли быть спрятаны на ее древних, пыльных полках. Ответы, которые могли связать ритуальные убийства, пропажу магических существ и, возможно, даже ее собственную, старую боль, в единую, ужасающую картину. Хогвартс встретил ее тишиной и покоем, и странным, напряженным гулом, смешанным с привычными запахами воска, старых книг и волшебства. Воздух здесь был иным, чем в аврорском участке — гуще, насыщеннее, пропитанный веками ученических тревог и побед. Гермиона, переступив порог, на мгновение ощутила прилив ностальгии, тут же задавленный острой потребностью действовать. Но ей не дали пройти незамеченной. Почти сразу же из тени арки возникла знакомая, строгая фигура в мантии и остроконечной шляпе. Профессор МакГонагалл стояла прямо, ее взгляд из-под очков был проницательным и оценивающим. — Добрый день, мисс Грейнджер, — ее голос прозвучал ровно. — Чем обязаны вашему визиту? Гермиона, слегка запыхавшаяся, остановилась. Перед ней была не просто бывший учитель, а директор. Ложь, как с Дамблдором, здесь не прошла бы. Но и полная правда была невозможна. — Я расследую одно важное дело, профессор, — начала она, выбирая слова с осторожностью. — В двух словах – серия похищений редких магических животных. Мне необходимо… освежить некоторые знания. Можно ли мне воспользоваться библиотекой? Ее тон был деловым, почти таким же, каким говорила с ней сама МакГонагалл. В ее глазах она искала понимания, а не любопытства. Минерва слегка наклонила голову, изучая ее. Взгляд скользнул по ее лицу, задержался на синяке, на помятой, небрежно накинутой мантии. Но профессор не стала задавать лишних вопросов. Работа аврора имела свои привилегии, в том числе и на определенную долю секретности. — Разумеется, — ответила она после короткой паузы. — Тебе нужна помощь? Или ты сама справишься? Гермиона почувствовала, как внутри что-то сжимается. Помощь была бы кстати, но то, что она искала… это требовало осторожности. — Мне нужен доступ к запретной секции, — тихо, но четко произнесла она, встречая взгляд МакГонагалл. Она не стала смягчать просьбу или оправдываться. Это была необходимость. Минерва замерла. Ее брови слегка приподнялись. Запретная секция была не просто полкой с опасными книгами. Это была территория, куда учеников пускали лишь с особыми разрешениями, а выпускников — по серьезным, веским причинам. Несколько томительных секунд профессор смотрела на нее, будто взвешивая ее серьезность, необходимость и возможные риски. Гермиона выдержала этот взгляд, не отводя глаз. — Если это необходимо для дела, мисс Грейнджер, — наконец произнесла МакГонагалл, и в ее голосе прозвучала не просто согласие, а молчаливое доверие к бывшей ученице, — то, конечно. Но помни о мерах предосторожности. Некоторые знания там… не для праздного любопытства. — Я помню, профессор, — кивнула Гермиона, чувствуя, как камень падает с души. — Это необходимо. МакГонагалл молча развернулась и жестом показала следовать за собой. Они пошли по знакомым коридорам Хогвартса, их шаги отдавались эхом в пустых в это время дня залах. Профессор шла быстро и уверенно, ее мантия развевалась за спиной. Гермиона следовала за ней, и каждая картина на стене, каждый рыцарь в доспехах напоминали ей о другой жизни, о том времени, когда самые большие проблемы заключались в экзаменах и спасении философского камня. Теперь же она шла сюда за знаниями, которые могли пролить свет на убийства, на ее собственную боль, на темный заговор, уходящий корнями, возможно, в самую древнюю, забытую магию Британии. И ключ ко всему этому мог лежать там, за запертой решеткой в глубине библиотеки, куда ее сейчас вела профессор МакГонагалл. Пыль столетий висела в воздухе запретной секции, тяжелая и сладковатая, смешанная с запахом старого пергамента. Гермиона сидела за массивным столом, окруженная грудой фолиантов, страницы которых шелестели под ее пальцами. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь высокие, узкие окна, давно сменился тусклым сиянием магических шаров, но она не замечала времени. Ее мир сузился до строк, написанных на забытых диалектах, до странных иллюстраций, от которых стыла кровь, до навязчивого поиска того самого узора, что преследовал ее с пожарищ. И вот она нашла. Не точное совпадение — ритуалы, описанные в манускрипте, были куда сложнее, изощреннее. Но символы… основные символы, составлявшие костяк магических кругов, были практически идентичны. Стилизованные, упрощенные, но та же самая система. Та же самая чудовищная логика. Книга, в которой она их обнаружила, была не просто древней. Переплет из черной, потрескавшейся кожи, и она старалась не думать, чьей, страницы пожелтевшие, испещренные коричневыми пятнами, похожими на кровь. Название было вытеснено на латыни, но смысл был ясен: "О Путях к Тени и Голосах за Завесой". Она листала страницы с растущим ужасом, чувствуя, как мурашки бегут по спине. Ритуалы, описанные там, не были просто некромантией в ее грубом, привычном понимании — вызовом мертвецов или общением с призраками. Речь шла о чем-то более глубоком. О способе вызвать не просто дух, а саму сущность умершего, его образ, его память. Для "беседы". Цена такого ритуала была запредельной. Не просто магическая энергия. Жертвы. Конкретные. Кровь. Боль. Жизнь разумных существ — как магических, так и нет. И определенные, редкие магические существа, выступавшие в роли катализаторов, ключей, открывающих завесу в определенном, нужном месте. Все пазлы в голове Гермионы с громким, леденящим щелчком сложились в единую, ужасающую картину. Похищенные животные. Убитые семьи. Пожары для сокрытия следов. И эти символы, оставленные как часть ритуальной карты. Кто-то не просто убивал. Кто-то собирал ингредиенты для чудовищного, древнего обряда. Ритуала общения с мертвыми. Гермиона вскочила так резко, что тяжелый стул с грохотом опрокинулся назад. Ее дыхание стало прерывистым, в глазах потемнело. Она стояла, упираясь ладонями в стол, чувствуя, как дрожь пробирается от кончиков пальцев до самых пят. Это было не просто открытие. Это был ключ. Ключ к расследованию. И, возможно, ключ к тому, что случилось с ее родителями. Действуя почти на автомате, с трясущимися руками, она схватила чистый лист пергамента и перо. Не списывая все подряд, она быстро, сжато, переписала ключевые символы и их последовательность. Каждая черта, каждый изгиб могли иметь значение. Закончив, она судорожно сунула лист во внутренний карман мантии, а книгу аккуратно закрыла и вернула на полку. Ей нужно было уходить. Сейчас же. Она вылетела из запретной секции, ее шаги гулко отдавались в пустых залах. На выходе ее почти наткнулась на профессора МакГонагалл, которая, казалось, все это время дежурила неподалеку, насторожившись. — Мисс Грейнджер? Вы в порядке? — спросила Минерва, ее взгляд скользнул по бледному, осунувшемуся лицу Гермионы. — Да, профессор, спасибо, — выдохнула Гермиона, даже не останавливаясь, лишь на ходу кивая ей. — Мне нужно спешить. Очень. Спасибо за доступ! И, не дожидаясь ответа, она помчалась прочь, к выходу из замка, к воротам, за которыми ждал холодный вечер и необходимость вернуться туда, где ее ждала Беллатрикс Блэк и тяжесть нового, невыносимого знания, которое могло изменить все. Она несла с собой не просто информацию. Она несла с собой разгадку, от которой кровь стыла в жилах, и предчувствие, что настоящая охота только начинается. И что цель этой охоты может оказаться куда страшнее, чем они могли себе представить. Кабинет встретил ее гробовой тишиной и пустотой, которая была почти осязаемой после шума мыслей и открытий в ее голове. Гермиона остановилась на пороге, ее взгляд скользнул по безупречно чистому столу Беллатрикс, по погашенной лампе, по ее креслу, отодвинутому ровно настолько, чтобы можно было встать. Никаких следов спешки, никаких оставленных бумаг. Нахмурившись, Гермиона вошла и опустила свою сумку на собственный стол. Злость, острая и неожиданная, кольнула ее. Не вовремя. После всего, что произошло, после ее отчаянной поездки в Хогвартс, после того ужасающего открытия… Блэк просто ушла домой? Как будто ничего не произошло? Она нервно прошлась по кабинету, ее пальцы непроизвольно постукивали по краю стола. Ей нужно было поговорить. Сейчас. Нужно было выложить найденное, обсудить, построить план. Эти символы, эта связь с древней некромантией… это меняло все. Они не могли ждать до завтрашнего утра. Она вышла в коридор, ее взгляд метнулся в поисках знакомой темной фигуры или хотя бы кого-то, кто мог бы знать. И тут она почти столкнулась с молодым аврором из соседнего отдела, который торопливо шел куда-то с папкой в руках. — Извини, — бросила она, хватая его за рукав. — Ты не знаешь, где Блэк? Парень, слегка поморщившись от ее резкости, пожал плечами. — Она уже ушла. Домой, наверное. Минут двадцать назад. — И, не задерживаясь, кивнул и пошел дальше, оставив Гермиону стоять одной в полутемном коридоре. Она зажмурилась, чувствуя, как раздражение перерастает в настоящую ярость. Ушла. После того как сама же втянула ее в это, после своих речей об их общей ответственности. — Почему все так сложно? — подумала она с горькой обидой. Почему Блэк не могла просто быть там, где она была нужна? Почему она всегда должна была усложнять, создавать барьеры, играть в свои непонятные игры даже сейчас, когда на кону, возможно, стояли жизни? Но под слоем злости шевелилось и другое, более трезвое чувство. Может, это и была часть ее правил. Проверка на то, сможет ли Гермиона действовать самостоятельно, без ее руководства, даже с таким знанием? Гермиона открыла глаза. Коридор был пуст. Вечерний сумрак сгущался за окнами. Она стояла одна с секретом, который жег ее изнутри, и с женщиной-загадкой, которая оставила ее одну разбираться с последствиями. Она развернулась и медленно пошла обратно в кабинет. Ярость уступала место холодной, сосредоточенной решимости. Хорошо. Если Блэк решила уйти, значит, она доверяет ей или проверяет. И она, Гермиона Грейнджер, не собиралась сидеть сложа руки. Она села за свой стол, вытащила переписанные символы и папку с делом. Если Блэк не здесь, чтобы слушать, она подготовит все так, чтобы завтра, в шесть утра, они могли начать действовать без промедления. Она выстроит гипотезу, нанесет символы на карту, попытается спрогнозировать следующее возможное место. Но в глубине души, под маской профессионализма, тлела обида и вопрос, на который не было ответа: играла ли Беллатрикс Блэк с ней, или это был ее извращенный способ показать, что в этой игре они действительно равны. Решение пришло внезапно, как удар молнии, отсекая все сомнения. Сидеть и ждать утра, когда в ее кармане лежала разгадка, способная перевернуть все дело, было выше ее сил. Адреналин от находки в Хогвартсе все еще пылал в крови, требуя действия, а не пассивного ожидания. Гермиона вскочила со стула и вышла из кабинета. Коридоры участка в этот час уже погружались в предвечернюю дремоту, редкие огни горели тускло. Она направилась не к выходу, а в противоположную сторону — к канцелярии, маленькому, вечно заваленному бумагами отделу, где хранились личные данные сотрудников. Дверь в канцелярию уже начинала закрываться, пожилая ведьма за столом собирала свои вещи. Гермиона ускорила шаг и ловко вставила ногу в щель, не давая двери захлопнуться. — Извините, — произнесла она, слегка запыхавшись. — Мне нужен адрес мадам Блэк. Женщина за столом, с лицом, изборожденным морщинами и вечным недовольством, медленно подняла на нее глаза. Она нахмурилась, оценивающе оглядев Гермиону с ног до головы, задержавшись на помятой мантии и, вероятно, на слишком решительном выражении ее лица. — Вы простите, кто? — спросила она, и в ее голосе звучало не просто непонимание, а профессиональная осторожность. Личные данные авроров не раздавались просто так. — Я ее напарница, — ответила Гермиона, заставляя свой голос звучать ровно, хотя внутри все клокотало. — Гермиона Грейнджер. Мне нужно с ней срочно связаться. По делу. Она видела скептицизм в глазах женщины. Клерк явно знала, кто такая Беллатрикс Блэк, и считала маловероятным, чтобы у той появилась напарница, да еще и такая юная и растрепанная. Гермиона сделала крошечную паузу, затем добавила, с легкой, искусственно подобранной ноткой досады в голосе: — Мы совсем недавно начали работать вместе. Не успели даже обменяться номерами. Уж извините за беспокойство, но дело не терпит отлагательств. Она не стала давить, не стала угрожать или требовать. Она просто стояла, глядя прямо на женщину, и в ее взгляде, помимо настойчивости, читалась искренняя, отчаянная необходимость. Она играла на простом расчете: либо клерк сочтет ее сумасшедшей и вышвырнет, либо ее настойчивость и правдоподобное объяснение перевесят бюрократические опасения. Секунды тянулись мучительно долго. Женщина что-то бормотала себе под нос, перебирая бумаги на столе. Затем, с тяжелым вздохом, как будто делая огромное одолжение, она потянулась к картотечному ящику. — Ладно уж, — проворчала она, вытаскивая карточку. — Только, ради всего святого, не говорите, что от меня. И не вздумайте тревожить ее по пустякам. Она этого не любит. Она быстро что-то записала на клочке бумаги и, не глядя, сунула его Гермионе. — Вот. Только адрес. Больше ничего. Гермиона схватила бумажку, едва сдержавшись, чтобы не вырвать ее из рук. На клочке был написан адрес: район Ислингтон, площадь Гриммо, 12. — Спасибо, — коротко бросила она и, не теряя ни секунды, развернулась и почти побежала к выходу, сжимая в руке бумажку, которая казалась ей сейчас горячей, как уголек. Ее настойчивость сработала. Теперь у нее был адрес. И следующий шаг в этой странной, опасной игре, которую они с Беллатрикс Блэк вели на грани профессионального долга и личного безумия, был за ней. Она направлялась прямо к ней. И не было времени думать о том, правильно ли это, и что ждет ее за порогом дома, принадлежащего женщине, которая была для нее и начальником, и врагом, и соучастницей в самом темном откровении ее жизни. Гриммо 12 оказался не домом в привычном понимании, а скорее, узким, темным фасадом, зажатым между двумя более массивными зданиями. Входная дверь была из темного дерева, без номерка, без каких-либо опознавательных знаков. Она выглядела неприступно и несколько заброшенно. Гермиона, не раздумывая, подняла руку и затарабанила в нее. Не просто постучала — именно затарабанила, с той самой накопившейся яростью и нетерпением, что кипели в ней с момента обнаружения пустого кабинета. Прошло меньше минуты. Дверь распахнулась так резко, что Гермиона едва не потеряла равновесие. На пороге стояла Беллатрикс. Она была в простых, темных брюках и мягкой, кашемировой кофте цвета сливок, что казалось невероятно личным и уязвимым на ее обычно такой строгой фигуре. Ее волосы, обычно собранные в безупречный узел, были распущены и слегка растрепаны, спадая на плечи темными, волнистыми прядями. На ногах — никакой обуви, только носки. На ее лице застыло выражение чистого, неподдельного шока, мгновенно сменившегося вспышкой яростного гнева. — Какого черта ты ломишься ко мне домой? — выдохнула она, и ее голос был опасным шипением, полным такого изумления, что, казалось, она видит перед собой призрак. — И откуда у тебя, блять, мой адрес?! Гермиона не стала отвечать. Вместо этого она отодвинула руку Беллатрикс, которая машинально легла на косяк, будто пытаясь преградить ей путь, и, одним решительным движением, проскользнула внутрь. Жест был грубым, полным того самого вызова, что всегда витал между ними. Оказавшись внутри, она остановилась и, не сдержавшись, присвистнула. Свист был тихим, но красноречивым. Квартира не была похожа ни на что, что Гермиона могла ожидать. Она ожидала либо суровой, минималистичной обстановки, либо мрачного, готического интерьера. Но здесь было не то и не другое. Пространство было просторным, залитым мягким, теплым светом, исходящим от магических светильников, стилизованных под старинные канделябры. Стены были окрашены в глубокие, насыщенные цвета — темно-бордовый, изумрудный. Повсюду стояли книжные шкафы, до потолка забитые фолиантами не только по магии, но и по истории, искусству, какими-то непонятными трактатами на забытых языках. На полках между книгами стояли странные артефакты, изящные статуэтки, старые карты в тяжелых рамах. В воздухе витал тонкий, сложный аромат — смесь старой бумаги, дорогого дерева, воска и чего-то цветочного. Это было не жилище аскета или солдата. Это был дом интеллектуала. Коллекционера. Человека со вкусом и уединенной жизнью. — Нескромно для простого аврора, — произнесла Гермиона, медленно поворачиваясь на месте, ее взгляд скользил по богатому убранству. В ее голосе звучало не восхищение, а скорее переоценка. Еще один слой маски, сорванный с Беллатрикс Блэк. Но этот комментарий стал последней каплей. Беллатрикс, все еще стоявшая у открытой двери, резко захлопнула ее. Звук был громким, окончательным. Она повернулась к Гермионе, и на ее лице уже не было шока. Была чистая ярость. Та самая, что Гермиона видела в кабинете, в баре, но сейчас она была приправлена чем-то личным, оскорбленным. Она сделала шаг вперед. Всего один. Но этого было достаточно, чтобы пространство между ними сжалось, наполнившись угрозой. — Грейнджер, — ее голос прозвучал тихо, но с такой сокрушительной силой, что, казалось, мог расколоть хрустальную вазу на каминной полке. — Я сейчас тебя убью. Без всяких свидетелей. А ты, помимо того, что ворвалась в мой дом, как последняя маньячка, еще и смеешь обсуждать со мной убранство моего дома? В ее темных глазах пылал огонь, обещавший не просто расправу, а нечто гораздо более страшное — месть за вторжение в единственное место, где она, возможно, позволяла себе быть не Беллатрикс Блэк, а просто собой. Гермиона стояла, чувствуя, как по спине пробегает холодок, но не отступала. Она ввязалась в эту игру, перейдя самую серьезную границу. Теперь ей оставалось только сделать следующий шаг. И надеяться, что найденная ею в Хогвартсе истина стоит того, чтобы рискнуть быть убитой в этой роскошной, пахнущей книгами квартире. — Я не маньячка, — парировала Гермиона, встречая яростный взгляд Беллатрикс, но ее голос звучал уже не дерзко, а с подавленной, срочной серьезностью. — Мне нужно с тобой поговорить. Сейчас. Беллатрикс стояла неподвижно, ее пальцы сжались в кулаки по бокам. Казалось, она все еще балансирует на грани между тем, чтобы вышвырнуть ее силой или выслушать из какого-то извращенного любопытства. — О чем таком ты хочешь поговорить, — прошипела она, — что не может ждать до утра? До нашей официальной, санкционированной начальством командировки? — Я просматривала дела, — начала Гермиона, игнорируя ее сарказм, ее взгляд стал отстраненным, будто она снова видела перед собой страницы из библиотеки. — И поняла. Рисунок, эти символы… они повторяют что-то до боли знакомое. Не просто похожее. Не дожидаясь приглашения, она двинулась дальше в квартиру, как будто инстинктивно ища место, где можно было бы говорить, не стоя посреди этой напряженной гостиной. Она прошла через арочный проем на просторную, такую же стильную кухню — темное дерево, медные акценты, идеальная чистота. — У тебя есть виски? — бросила она через плечо, не оборачиваясь. Вопрос прозвучал не как просьба о гостеприимстве, а как потребность в чем-то крепком, чтобы смыть привкус древнего ужаса, прилипший к горлу после прочтения той книги. Беллатрикс, казалось, затрясло от злости. Ее челюсть сжалась так, что выступили мышцы на скулах. Но, к удивлению, Гермионы, она не стала спорить. Молча, резкими движениями, она открыла один из шкафчиков и достала оттуда тяжелую, квадратную бутылку темно-янтарного виски и два простых, толстых бокала. Поставила их на столешницу с глухим стуком. Пока Беллатрикс наливала, Гермиона, прислонившись к кухонному столу, продолжила, ее голос стал тише, но оттого лишь весомее. — Я вспомнила, где видела подобные узоры. — Она сделала паузу, глядя на золотистую жидкость, которую Блэк наливала ей в бокал. — И я нашла то, что искала. В запретной секции Хогвартса. Беллатрикс замерла на секунду, бутылка в ее руке слегка дрогнула. Она не сказала ни слова, лишь закончила наливать, поставила бутылку и взяла свой бокал. Ее взгляд, все еще темный и непроницаемый, был теперь прикован к Гермионе с новой, хищной интенсивностью. Гермиона подняла свой бокал, встретившись с ней взглядом через столешницу. Не было тостов. Она просто опрокинула содержимое в себя одним глотком. Огонь растекся по груди, согревая изнутри и притупляя острые края страха. Беллатрикс, не отводя глаз, проделала то же самое — быстро, без единой гримасы. Поставив пустой бокал, Гермиона выдохнула, и ее голос теперь звучал холодно и ровно. — Это не просто похищения. И не просто убийства. Это ритуал. Древний, кровожадный. Для вызова… сущностей из-за Завесы. Образов умерших. Для "беседы". — Она посмотрела прямо в глаза Беллатрикс, ища в них понимание, а не скепсис. — Им нужны не просто животные. Им нужны определенные, редкие существа как ключи. И… жертвы. Человеческие. Чтобы открыть дверь в конкретном месте, в конкретное время. В тишине кухни, нарушаемой лишь тихим гулом холодильника, ее слова повисли, тяжелые и неоспоримые. Это была не теория. Это была расшифровка. Ключ к мотиву. — Это очень смелые предположения, — произнесла Беллатрикс, ее голос был ровным, но в глубине темных глаз вспыхнула искра тревожного, пристального интереса. Она поставила свой пустой бокал. — Ты думаешь, кто-то затеял весь этот кровавый карнавал, чтобы вызвать дух… — Волан-де-Морта, — закончила за нее Гермиона, и ее собственный голос прозвучал хрипло от выпитого виски и тяжести произнесенного имени. Она потянулась к бутылке и налила себе еще, не спрашивая разрешения. Алкоголь притуплял остроту ужаса, но не мог заглушить его полностью. Беллатрикс поморщилась, не от имени, а от этой чудовищной логики, вытекающей из этого предположения. Но она не стала отрицать. Ее ум, отточенный на расследованиях, уже выстраивал цепочки. — Тогда, — сказала она тихо, больше думая вслух, чем обращаясь к Гермионе, — нужно исследовать все до мельчайшей детали. И найти людей, которые стоят за этим. Кто имеет доступ к таким знаниям? Кто обладает ресурсами? Кому… нужен он? Гермиона, чувствуя, как тепло виски разливается по телу, налила себе третий бокал. Движение было машинальным, попыткой заглушить дрожь, что снова пыталась пробиться наружу. Беллатрикс, заметив это, резким движением накрыла ладонью горлышко бутылки, прежде чем та успела снова поднести ее к бокалу. — Так, если ты решила выпить весь мой стратегический запас виски, спешу тебя огорчить, — ее голос снова обрел привычные, ледяные нотки. — Я не поделюсь. Особенно с тем, кто пытается топить в алкоголе единственную рабочую теорию, которая у нас есть. — Жалко пару шотов виски? — Гермиона подняла на нее бровь, и в ее взгляде снова мелькнула знакомая дерзость, приправленная теперь алкогольной смелостью. — После всего? — Твои манипуляции, Грейнджер, — Беллатрикс убрала бутылку в шкаф и закрыла его, — на этот раз не пройдут. Пьяный аврор, даже с блестящей догадкой, бесполезен. А трезвый, но истеричный — опасен. Соберись. Она обернулась к ней, скрестив руки на груди. Ее поза говорила о том, что разговор окончен. Пора действовать. Но Гермиона, внезапно ощутив всю тяжесть усталости, бессонной ночи, эмоционального шторма и выпитого алкоголя, сделала нечто совершенно неожиданное. Она обвела взглядом кухню, а затем бросила взгляд в сторону гостиной, как будто ища что-то. — Как скажешь, — произнесла она с легкой, пьяной беспечностью, которой в ней отродясь не было. — Где я сплю? Беллатрикс, которая как раз подносила свой бокал ко рту, чтобы сделать последний, небольшой глоток, подавилась. Резкий, гортанный кашель вырвался из ее горла. Виски обожгло дыхательные пути. Она откашлялась, глаза ее заслезились, а лицо на мгновение исказила гримаса чистого, абсолютного изумления. — Ты… что? — ее голос сорвался на хрип. Гермиона смотрела на нее, и в ее усталых глазах читалась не наглость, а какая-то детская потребность в простом решении. Она была здесь. Она все сказала. У нее не осталось сил ни на трансгрессию домой, ни на новые споры. Мир плыл перед глазами, а ноги подкашивались. — Я не поеду сейчас никуда, — заявила она, опираясь ладонью о столешницу для равновесия. — И ты не отпустишь меня с этим… знанием. Так что… где я сплю? Диван? Ковер? Или у тебя тут есть гостевая комната для незваных гостей, которые ломятся в дом посреди ночи с теориями о воскрешении Тёмного Лорда? Беллатрикс стояла, все еще давясь остатками кашля, и смотрела на нее так, будто та только что призналась, что является инопланетянкой. Гнев, изумление, раздражение и что-то еще, похожее на краеугольное недоумение, боролись на ее лице. Наконец, она вытерла слезу, навернувшуюся на глаз от кашля, и тяжело выдохнула. — Грейнджер. — прошептала она, и в этих словах не было уже убийственной ярости. — Черт тебя дери и твою гриффиндорскую наглость. Беллатрикс указала на широкий, глубокий диван в гостиной, обитый темно-зеленым бархатом. — В шесть утра будь готова, — бросила она через плечо, уже направляясь к лестнице, ведущей на второй этаж. Ее голос звучал как лезвие, отсекающее любые дальнейшие дискуссии. — Не проспи. И она скрылась наверху, оставив Гермиону одну в полумраке роскошной гостиной. — Чертова Грейнджер, — мысленно шипела Беллатрикс, поднимаясь по ступеням. — Не только влезла в голову, так еще и приперлась ко мне домой. И спит теперь на моем. Какая… беспардонная, самоуверенная, гриффиндорская наглость. Но слова, даже мысленные, не приносили успокоения. Она прошла в свою спальню — просторную, с огромной кроватью и окном во всю стену, выходящим на ночной Лондон. Легла и уставилась в потолок. Сон не шел. Мозг, обычно такой послушный инструмент, отказывался отключаться. Он прокручивал обрывки дня: шок от вторжения Грейнджер, ее дикие, но отчаянно логичные предположения, эти символы, имя Волан-де-Морта, произнесенное так просто, в ее собственной кухне. И саму Гермиону — растрепанную, упрямую, но с глазами, полными такой неистовой решимости, что это было… восхитительно. Она ворочалась. Простыни казались невыносимо горячими и неудобными. Тишина дома, обычно такая умиротворяющая, сейчас давила. Она слышала каждый скрип дерева, каждый шорох с улицы. — Черт, — мысленно выругалась она снова и резко села. Ей нужно было попить. Просто воды. Босая, в шортах и тонкой майке, она бесшумно спустилась вниз. Кухня была залита лунным светом, пробивавшимся сквозь высокое окно. Она налила стакан воды, сделала несколько глотков, обжигающе холодных. И тут ее взгляд упал на гостиную. Гермиона спала. Не раскинувшись, не храпя, а свернувшись калачиком на том самом диване, как котенок, ищущий тепла. Бархат поглощал ее силуэт, делая его меньше, уязвимее. Одежду она не снимала, только сбросила мантию, которая теперь валялась на полу. Одна рука была под щекой, другая беспомощно свесилась с края дивана. Лицо, очищенное от гримас ярости и концентрации, в лунном свете казалось почти детским. Растрепанные волосы темным ореолом раскинулись на подушке. Она выглядела… милой. Беззащитной. Совершенно непохожей на ту фурию, что час назад ломилась к ней в дверь и рассуждала о воскрешении Темного Лорда. И у Беллатрикс, совершенно неожиданно для нее самой, сжалось сердце. Не от жалости. Не от нежности. От осознания дикого контраста. Днем — дерзкий, опасный, умный противник, способный нагнать на нее страх и… не только. Ночью — вот это. Хрупкая, уставшая девчонка. Существо, в котором уживались сталь и уязвимость, ярость и эта обманчивая беззащитность. Она стояла, замершая со стаканом в руке, и смотрела. Тишина вокруг была теперь иной. Наполненной присутствием этого спящего, противоречивого человека на ее диване. Она резко отвернулась, поставила стакан с таким стуком, что сама вздрогнула, и быстро поднялась обратно в спальню. Но теперь образ спящей Гермионы, свернувшейся калачиком на зеленом бархате, был выжжен в ее сознании так же ярко, как и образ той же Гермионы, заковывающей ее в наручники. Оба были правдой. Лежа в постели, она уже не ворочалась от злости. Она лежала неподвижно, уставившись в темноту, и чувствовала, как знакомые, холодные стены ее одиночества дали трещину, впустив внутрь хаос, тепло чужого дыхания и невыносимую сложность того, кого она теперь была вынуждена называть напарницей. Сон Беллатрикс был не отдыхом. Её подсознание вытащило на поверхность то, что она десятилетиями заталкивала в самый дальний, самый темный угол памяти, запирая на всевозможные замки. Огонь. Алый, пожирающий. Деревянная ферма. И она, не Беллатрикс Блэк, аврор, а просто… молодая мракоборка. Слишком юная для такой работы, но уже достаточно жестокая, чтобы не отворачиваться. Задание было выследить контрабандистов магических существ. Но они опоздали. Уже пахло гарью. Она вошла внутрь, преодолевая жар, магия создавала вокруг нее купол прохлады. И увидела ее. Маленький комочек, прижавшийся в углу обугленной комнаты, рядом с двумя неподвижными, темными силуэтами. Ребенок. Девочка. Глаза, широкие от ужаса, полные слез, но не плачущие. Беллатрикс не думала. Действовала. Вырвала ее из огненной ловушки, ощутив под пальцами хрупкость костей, дрожь маленького тела. Вынесла на холодный, пахнущий дождем воздух. Передала подбежавшим местным мракоборцам, даже не взглянув в лицо. Ей было не до этого. Было дело. Были цели. Была необходимость выяснить что произошло. Она и забыла. Зарыла глубоко, под слоями последующих заданий, побед, поражений, той самой брони цинизма, что делала ее неуязвимой. Пока та самая девочка не рассказала ей историю своей жизни. Пока не произнесла: "Меня вынесла молодая мракоборка". И она, Беллатрикс Блэк, пропустила это мимо ушей. Слишком поглощенная гневом, раздражением, собственными комплексами и этим странным, опасным влечением, чтобы сложить два и два. Чтобы увидеть в дерзкой, яростной Гермионе Грейнджер ту самую дрожащую, обреченную девочку из огня. Она резко села на кровати, как от удара током. Одеяло сползло, обнажив ее плечи, покрытые легкой испариной. Она провела ладонями по лицу, будто пытаясь стереть и сон, и память, но образы были ярче, реальнее, чем сама темнота комнаты. — Черт, — выдохнула она в тишину, и слово прозвучало хрипло, сорвавшись. — Это же… она. Гермиона. Та самая. Девочка, которую она спасла, даже не зная ее имени. Девочка, которая выросла и пришла к ней. По самой секунды, когда она сделала выбор — спасти и забыть. Не узнать, что с ней стало. Не взять ответственность. Беллатрикс тяжело дышала. Воздух, казалось, не доходил до легких. Грудь вздымалась резко, неровно. Она смотрела в темноту, но видела не потолок, а два лица, наложенные друг на друга: детское, застывшее в ужасе, и взрослое, искаженное яростью и болью. Одно и то же лицо. Гермиона. Сложность их отношений, их странная, токсичная связь, внезапно обрела новое, невыносимое измерение. Это была не просто война амбиций, не просто профессиональное противостояние, перемешанное с запретным влечением. Это была карма. Петля, замкнувшаяся через столько лет. Она, даже не зная того, стала точкой отсчета в жизни Гермионы. И теперь Гермиона, тоже не зная, вернулась, чтобы стать точкой отсчета в ее собственной, застойной, одинокой жизни. Ирония была настолько горькой, что вызывала тошноту. Она спасла ее, чтобы та однажды вошла в ее дом и перевернула в ее душе все вверх дном. Спасла, чтобы та бросила ей в лицо обвинения в жестокости и бесчувственности. Спасла, чтобы теперь лежать внизу на ее диване, напоминая о том, что даже у самого черствого циника есть прошлое, которое однажды стучится в дверь самым неожиданным образом. Беллатрикс медленно опустила голову на колени, спрятав лицо в ладонях. Дыхание все еще было прерывистым. Но теперь это была не просто физиологическая реакция на кошмар. Беллатрикс так и не смогла снова уснуть. Прохладная вода душа не смогла смыть кошмар. Она лишь заменила жар воспоминаний физическим холодом, стекавшим по коже. Беллатрикс стояла под струями, стиснув зубы, пытаясь загнать обратно в темницу образы огня, детских глаз и осознание, которое теперь висело на ней. Она вытерлась, обернувшись в большое, мягкое полотенце, и вышла из ванной, все еще пытаясь привести в порядок мысли, разбросанные как осколки после взрыва. И столкнулась с ней. В дверном проеме стояла Гермиона. Сонная, помятая, с растрепанными после неудобного сна на диване волосами. На ней были те же самые помятые джинсы и рубашка, что и вчера, и она выглядела такой юной, такой… обычной в этой предрассветной полутьме коридора. Но ее сонное выражение резко сменилось. Глаза, еще слипшиеся от сна, широко распахнулись. Ее взгляд упал на Беллатрикс — мокрые, темные волосы, спадающие на плечи, капли воды на ключицах, полотенце, обернутое вокруг тела, но оставляющее открытыми плечи и часть груди. Вид был настолько интимным, настолько неожиданным после вчерашней ярости и холодной профессиональной дистанции, что дыхание у Гермионы резко перехватило. Она замерла, и легкий румянец выступил на ее щеках. — Доброе… утро… — выдохнула она, и ее голос прозвучал сдавленно. Беллатрикс, все еще борясь с собственными демонами, резко нахмурилась. Этот взгляд, этот легкий румянец, этот внезапный, неловкий момент близости — все это было лишней сложностью в и без того перегруженной ситуации. — И тебе, Грейнджер, — бросила она сухо, ледяным тоном, призванным восстановить границы, и, не глядя на нее, прошла мимо, направляясь в спальню. Она быстро, надела свою обычную форму — темные, безупречно выглаженные брюки, белую рубашку, жилет. Каждое движение было попыткой вернуть себе контроль. Но пальцы слегка дрожали, застегивая пуговицы. Она спустилась на кухню, где уже стоял готовый кофе в турке — она поставила его еще до душа, на автопилоте. Налила себе большую кружку черного, крепкого кофе, почти не замечая его вкуса. Она стояла у окна, глядя, как за окном медленно светлеет небо, и нервными, короткими глотками пила кофе, пытаясь заглушить им не только усталость, но и странное, щемящее чувство, оставшееся после ночных мыслей и этого утреннего столкновения. Внизу, в гостиной, слышались осторожные шаги Гермионы. Она, наверное, пыталась привести себя в порядок, собрать волосы, стряхнуть с себя остатки сна и неловкость от увиденного. Беллатрикс слушала эти звуки, и каждый из них отдавался в ней странным эхом. Эхом присутствия другого человека в ее доме. Человека, который теперь был для нее не просто стажером, не просто проблемой, не просто объектом странного влечения. Он был живым напоминанием о ее прошлом, о долге, который она не осознавала, о связи, которая оказалась гораздо глубже и страшнее, чем она могла себе представить. И теперь им предстояло вместе ехать на расследование. Притворяться просто напарницами. Игнорируя всю эту историю, все напряжение, все невысказанные слова, что висели между ними гуще утреннего тумана за окном. Она сделала еще один глоток кофе, и горечь напитка смешалась с горечью осознания: бегство было невозможным. Пришло время встретиться с последствиями.