По протоколу: Нельзя

Воздух в гостиной квартиры Беллатрикс казался застоявшимся и тяжелым, словно сам дом, пропитанный многовековыми тайнами Блэков, неохотно впускал в себя незваных гостей. Хлопок трансгрессии отозвался звоном в ушах Гермионы. Ноги, ставшие ватными, едва удержали её, когда Беллатрикс, почти не скрывая своего состояния, грубо подтолкнула её к глубокому бархатному креслу у камина. — Ничего не трогай и жди меня здесь, — голос Беллатрикс был сухим и резким. Она стояла над Гермионой, заслоняя собой тусклый свет ламп, и в её глазах, несмотря на лихорадочный блеск боли, читалась пугающая сосредоточенность. — Я напишу отчет, отправлю его через министерский канал и вернусь. С этими словами она исчезла в очередном беззвучном вихре, оставив после себя лишь слабый запах своих духов, который, казалось, въелся в саму кожу Гермионы. Грейнджер откинулась на спинку кресла, и это движение стоило ей колоссальных усилий. Она закрыла глаза, но темнота не принесла облегчения — под веками тут же вспыхнул тот самый момент. Беззвучный кадр: Дмитрий, оборачивающийся с нахальной улыбкой, блеск стали, её собственное рваное дыхание и оглушительный звук выстрела. Впервые в жизни она не могла найти ответ в книгах. Ни один учебник, ни одна лекция по защите от Темных искусств не готовили её к тому, как ощущается тяжесть отнятой жизни. Это не было похоже на дуэль, где заклинания сталкиваются в воздухе. Это было нечто осязаемое, грязное и окончательное. Гермиона чувствовала, как внутри неё что-то с хрустом надломилось — тонкая перегородка между «правильным» и «необходимым» рассыпалась в пыль. Её била мелкая, изматывающая дрожь. Холод пробирался под одежду, хотя в комнате не было сквозняков. Она была разбита на тысячи острых осколков, и каждый из них причинял боль. Образ «золотой девочки», прилежной ученицы и идеального аврора, соблюдающего все пункты протокола, остался там, в грязном ангаре, рядом с телом человека, которого она лишила завтрашнего дня. Она не знала, сколько прошло времени — минуты или часы. Тишина дома давила на неё, заставляя прислушиваться к каждому шороху. В этой пустоте она чувствовала себя беззащитной перед собственными мыслями. Беллатрикс лгала ради неё, и внезапно стала её единственным щитом. Гермиона сжала подлокотники кресла так сильно, что костяшки пальцев побелели. Она ждала. Ждала возвращения женщины, которая только что привязала её к себе невидимой цепью общей тайны. И в глубине души Грейнджер понимала: та Гермиона, которая вошла в этот дом впервые, больше никогда не вернется. Тихий хлопок трансгрессии в прихожей заставил Гермиону вздрогнуть. Послышались тяжелые шаги, Беллатрикс двигалась медленно, явно экономя силы, но её присутствие мгновенно заполнило мёртвое пространство гостиной. Она не стала задавать вопросов, не стала сочувственно заглядывать в глаза. Блэк знала цену тишине. Она подошла к массивному бару из тёмного дерева. Слышно было, как звякнуло стекло о хрусталь. Через минуту перед Гермионой возник бокал, наполненный янтарной жидкостью, в которой тускло отражался свет камина. — Пей, тебе нужно расслабиться, — коротко бросила Беллатрикс, протягивая бокал. Гермиона взяла его непослушными пальцами, чувствуя, как холодное стекло обжигает кожу. Сама Блэк, не садясь, одним резким глотком осушила свой стакан с виски. Янтарная жидкость, казалось, на мгновение вернула ей краски жизни. Поставив пустую тару на столик, она молча вышла из комнаты, оставив Гермиону наедине с терпким ароматом виски и своими мыслями. Гермиона сделала глоток. Виски было тяжёлым, выдержанным, оно мягким огнём потекло по пищеводу, немного притупляя острые углы реальности. Она сидела в полумраке, глядя на то, как отблески играют на дне бокала, и пыталась осознать, в какой момент её жизнь превратилась в этот нуарный детектив. Прошло около десяти минут. Тихие шаги возвестили о возвращении хозяйки дома. Беллатрикс остановилась в дверном проёме, прислонившись к косяку. Её лицо смягчилось, а в голосе, обычно пропитанном ядом, прозвучали непривычные, приглушенные ноты заботы. — Я набрала тебе ванну. С пеной. Сходи, — тихо сказала она, глядя куда-то поверх головы Гермионы. Гермиона замерла с бокалом в руке, не веря собственным ушам. Она медленно подняла взгляд на женщину, которая в их первые дни знакомства обещала превратить её жизнь в ад, которая осыпала её насмешками и презирала за каждое проявление «гриффиндорской мягкости». И эта же женщина сейчас, после той бойни, лжи и темных дел, которые связывали их, проявляла к ней не просто милосердие, а самую настоящую заботу. В этом жесте было больше человечности, чем во всех правильных речах Дамблдора. Беллатрикс не предлагала ей исповедь, она предлагала способ смыть с себя этот день. Смыть запах пороха, грязь ангара и тяжесть сделанного выбора. — Спасибо, — едва слышно прошептала Гермиона, поднимаясь на ноги. Она шла по коридору к ванной комнате, чувствуя на своей спине внимательный, оберегающий взгляд Беллатрикс. Между ними всё ещё лежала пропасть из прошлого, но сегодня, в этом старом доме на Гриммо, они обе поняли: они больше не враги и даже не просто напарники. Они стали чем-то гораздо более сложным и неразрывным. Горячая вода и густая, пахнущая хвоей и какими-то терпкими травами пена сделали то, что не под силу было даже самому сильному зелью. Гермиона чувствовала, как вместе с паром уходит сковавшее мышцы напряжение, как отступает ледяной холод, поселившийся в костях после выстрела. Она вышла из ванной, кутаясь в тяжелый, пушистый махровый халат, который Беллатрикс заботливо оставила на мраморной столешнице. Ткань пахла чистотой и духами Беллатрикс, и это ощущение уюта было почти болезненным на фоне недавнего хаоса. Она вернулась в гостиную, где свет ламп был притушен, а в камине лениво догорали поленья. Беллатрикс сидела в своем кресле, закинув ногу на ногу. В её руке снова был стакан, но она не пила, а просто смотрела на танцующие языки пламени. Услышав шаги, она не обернулась, но всё её тело как-то странно напряглось, утратив на мгновение ту хищную расслабленность, которая была её визитной карточкой. — Прости, что я не сказала тебе правду, — выдохнула Беллатрикс. Её голос, обычно звонкий и резкий, сейчас звучал глухо, словно она признавалась в чем-то постыдном. Гермиона медленно опустилась в соседнее кресло, подтянув колени к груди. В полумраке комнаты дистанция между ними казалась меньше, а пропасть — не такой глубокой. — Он твой бывший напарник? — тихо спросила она, внимательно вглядываясь в профиль женщины. Беллатрикс наконец повернула голову. На её лице отразилась целая гамма чувств: от застарелой боли до горькой иронии. Она криво усмехнулась, и эта ухмылка больше походила на шрам. — Дмитрий. Мы работали в паре еще до того, как он сошел с ума, а я окончательно выбрала сторону, — она сделала небольшую паузу, подбирая слова. — Он был лучшим из нас. Быстрым, беспринципным и чертовски точным. Мы понимали друг друга без слов. Он был моим напарником... а потом ушел, я осталась в Аврорате. Но, как видишь, преданность системе — штука недолговечная, если тебе не хватает на жизнь или если твое эго требует большего, чем благодарность министра. Она снова посмотрела на огонь, и в её глазах промелькнуло нечто похожее на разочарование — чувство, которое Беллатрикс Блэк редко позволяла себе испытывать. — Мы служили вместе почти семь лет, — произнесла она тише. — Он был мне как брат. Не по крови, а по чему-то большему. По тому, что случается, когда человек раз за разом вытаскивает тебя живой из переделок, а ты делаешь то же самое для него. Мы не раз спасали жизни друг другу — в самых грязных углах, где не было места сентиментальности. Там, где либо доверяешь напарнику безоговорочно, либо не возвращаешься вовсе. И я доверяла ему, полностью. Глупо, наверное. — Я узнала его почерк еще на первом месте преступления. Те самые надрезы и манера... Но я до последнего надеялась, что ошибаюсь. Думала, что это просто совпадение. Поэтому я пошла в ангар одна. Я хотела увидеть его лицо раньше, чем ты или кто-то другой задаст лишние вопросы. Гермиона молчала, осознавая масштаб этой лжи. Беллатрикс пыталась не просто закрыть дело, она пыталась похоронить собственное прошлое, которое внезапно ожило и начало убивать. — Ты хотела дать ему уйти? — спросила Грейнджер, и в её голосе не было осуждения, только тихая печаль. — Я не знаю, Гермиона, — впервые Беллатрикс назвала её по имени, и от этого звука у Грейнджер перехватило дыхание. — В тот момент, когда он улыбнулся и повернулся спиной... я просто не смогла. Моя палочка весила тонну. Я видела в нем не убийцу, а того парня, который когда-то прикрывал мне спину в рейдах по Лютному переулку. Беллатрикс резко выдохнула и посмотрела прямо на Гермиону. — Ты сделала то, на что у меня не хватило духу. Ты спасла нас обеих от позора и, возможно, от новой смерти. Так что не смей винить себя. Ты была настоящим аврором сегодня. А я... я просто старая дура, которая на мгновение забыла, что наемники не меняются. Гермиона смотрела на свои руки, всё еще ощущая на них невидимые пятна крови, но слова Беллатрикс легли на её душу спасительным бальзамом. В этой честности было прощение, в котором она так нуждалась. Гермиона поднялась с кресла, чувствуя, как халат тяжелыми волнами тянет её к полу, и сделала несколько неверных шагов. В этой комнате, наполненной тенями прошлого, она вдруг ощутила невыносимую потребность быть ближе к единственному живому источнику тепла. Она села на край кресла Беллатрикс, нарушая все мыслимые границы личного пространства, которые они так тщательно выстраивали. — Я переживаю за твою жизнь. Слышишь? Пожалуйста, никогда не делай так больше, — прошептала Гермиона. Её охрипший голос, вибрировал от искренней, почти болезненной мольбы. Она подняла глаза и замерла. Беллатрикс не отстранилась. В оранжевом свете камина её лицо казалось высеченным из драгоценного обсидиана. Резкие скулы, глубокая тень между ключицами, беспорядочные темные кудри, рассыпавшиеся по плечам, и эти глаза — бездонные, полные тайной боли и силы. Гермиона, которая раньше видела в Блэк лишь опасность или воплощение хаоса, вдруг осознала, насколько эта женщина была потрясающе и пугающе красива. Это была красота шторма, красота разбитого зеркала, в котором отражалась сама вечность. Грейнджер завороженно скользила взглядом по её губам, по тонкому шраму у брови, по влажному блеску зрачков. Мир вокруг перестал существовать — исчезли авроры, исчез мертвый Дмитрий. Осталась только эта близость и бешено колотящееся сердце. — Ты чего зависла? — Беллатрикс нахмурилась, в её голосе промелькнула привычная подозрительность, но в глубине взгляда зажегся странный, непривычный огонек. Она замерла, почти не дыша, застигнутая врасплох этой внезапной переменой атмосферы. — Ты очень красивая, — просто и честно ответила Гермиона. В этой фразе не было кокетства — только констатация факта, который перевернул её сознание. Не давая себе времени на раздумья, не позволяя логике вмешаться и остановить её, Гермиона подалась вперед. Она преодолела последние сантиметры, разделявшие их, и, коснувшись ладонями лица Беллатрикс, накрыла её губы своими. Это не был осторожный поцелуй. В нем смешалось всё: вкус горького виски, привкус пережитого ужаса, отчаяние двух одиноких душ и искра той самой запретной магии, которая рождается только на грани жизни и смерти. Беллатрикс издала тихий, едва слышный звук, похожий на вздох, и Гермиона почувствовала, как тонкие, сильные пальцы Блэк вплелись в её мокрые после ванны волосы, притягивая еще ближе. В эту секунду в гостиной старого дома на Гриммо родилось нечто более опасное, чем любое темное проклятие, и более светлое, чем любой патронус. Воздух в гостиной стал густым и наэлектризованным, словно перед мощным грозовым разрядом. Беллатрикс действовала резко, почти инстинктивно: её пальцы, всё еще хранившие холод министерских коридоров, скользнули по воротнику махрового халата и одним властным движением стянули его с плеч Гермионы. Тяжелая ткань соскользнула на пол бесформенной грудой, оставляя девушку беззащитной и обнаженной перед этим обжигающим взглядом. Гермиона не отвела глаз. В её зрачках, расширенных от адреналина и внезапно вспыхнувшего желания, отражалось пламя камина. Она чувствовала себя так, будто ступила в самый центр шторма, где нет места сомнениям или правилам. Подавшись вперед, она перекинула ноги через бедра Беллатрикс и опустилась на её колени, ощущая кожей жесткую ткань ее брюк и лихорадочное тепло, исходящее от женщины. Их новый поцелуй был иным, в нем больше не было страха, только настойчивая, пульсирующая жажда. Гермиона целовала её нежно, исследуя контуры губ. Она запустила пальцы в густые, спутанные кудри Беллатрикс, притягивая её лицо к себе, словно пытаясь раствориться в этом моменте. Руки Беллатрикс, сильные и уверенные, собственническим жестом обхватили бедра Гермионы, а затем скользнули ниже, сжимая ягодицы, прижимая девушку к себе так плотно, что их сердца, казалось, начали биться в одном бешеном ритме. Блэк не привыкла к нежности, её страсть была сродни стихийному бедствию. Она перехватила инициативу, отвечая на поцелуй с жадной яростью, время от времени до боли покусывая нижнюю губу Гермионы, заставляя ту прерывисто выдыхать прямо ей в рот. Вкус виски и запретной близости кружил голову сильнее любого дурмана. Гермиона чувствовала, как по спине пробегает дрожь, когда пальцы Беллатрикс впивались в её кожу, оставляя красные следы. В этом доме сейчас разгоралось нечто совершенно иное: дикая, необузданная страсть, которая требовала выхода. Они обе были изранены —физически и ментально, и это столкновение тел было единственным способом доказать самим себе, что они всё еще здесь, что они выжили в том ангаре. Беллатрикс оторвалась от её губ лишь на мгновение, чтобы опалить дыханием чувствительную кожу на шее, и её хриплый, прерывистый шепот сорвался в тишину комнаты: — Ты не представляешь, во что ввязываешься, Грейнджер... Но Гермиона лишь крепче сжала её плечи, отвечая молчаливым согласием, которое было красноречивее любых клятв. — Плевать, — выдохнула Гермиона, и это короткое, резкое слово растворилось в пространстве между их губами, став окончательным приговором всему её прошлому. Она больше не была той правильной девочкой, что искала спасения в параграфах учебников. Сейчас она была стихией, жадной и неоспоримой. Гермиона снова прильнула к губам Беллатрикс, вкладывая в этот жест всю накопившуюся ярость и нежность. Она кусала губы Блэк до металлического привкуса, словно пытаясь оставить на ней свой след, заклеймить эту недосягаемую женщину как свою собственную. Её пальцы зарывались в жесткие, непокорные кудри на затылке Беллатрикс, притягивая её ближе, не давая ни единого шанса на отступление. Беллатрикс ответила на этот вызов с утробным, гортанным рыком. Её ладони теперь с пугающей жадностью исследовали тело Гермионы. Они скользили по изгибу спины, запоминая каждую ложбинку, каждый трепетный вздох кожи, спускались к бедрам и снова поднимались выше, прижимая девушку к себе с такой неистовой силой, будто Блэк пыталась срастись с ней, впитать её молодость и свет в свою истерзанную душу. В гостиной Гриммо, среди старинных гобеленов и пыльных портретов предков, которые, казалось, в ужасе отвернулись от происходящего, разворачивалась битва иного рода. Это была не дуэль на палочках, а столкновение двух одиночеств, нашедших друг друга в эпицентре кровавого шторма. Гермиона чувствовала, как горячее дыхание Беллатрикс обжигает её шею, как губы женщины находят чувствительные точки за ухом, заставляя мир вокруг окончательно рассыпаться на мелкие, неважные детали. Каждое движение Беллатрикс было наполнено властной грацией. Её руки, покрытые тонкими белыми шрамами прошлых битв, теперь ласкали Гермиону. Она выгибалась в её руках, откидывая голову назад, и в полумраке комнаты её кожа казалась светящимся мрамором на фоне темной одежды Блэк. Они обе тонули в этом ощущении — запретном, неправильном, но единственно реальном после всего того ада, через который они прошли рука об руку. Протоколы, министерские отчеты и косые взгляды Дамблдора остались где-то в другой вселенной. Здесь, в тишине проклятого дома, существовали только рваный ритм двух сердец и обжигающее пламя, которое они разожгли сами, не побоявшись сгореть дотла. В этом поцелуе не осталось ни капли сомнения — только голод, чистый и беспощадный. Гермиона застонала прямо в рот Беллатрикс, когда почувствовала, как чужие зубы смыкаются на её нижней губе, оттягивая, а затем отпуская, чтобы тут же впиться снова. Этот мир, где она была всезнайкой Грейнджер, рушился к чертям, и она с наслаждением поджигала его обломки собственными руками. — Ты даже не представляешь, — прошептала Беллатрикс, отрываясь от её губ. Её глаза, чёрные в тусклом свете камина, горели безумным, торжествующим огнём. — Сколько ночей я представляла, как заставлю тебя замолчать. Но не так. Её рука скользнула с талии Гермионы вверх, накрывая горло и сжимая. В этом жесте не было угрозы, лишь власть, которую Грейнджер, к своему собственному удивлению, готова была отдать. Она не была слабой, никогда не была, но сейчас ей хотелось утонуть в этой безумной женщине, раствориться в ней без остатка, позволить делать с собой всё, что та пожелает. — Заставь, — выдохнула Гермиона, глядя прямо в эти бездонные глаза, и это слово стало самым честным, что она говорила за последние годы. Беллатрикс усмехнулась и одним резким движением развернула Гермиону, прижимая её спиной к своей груди. Горячие губы коснулись плеча. Поцелуй — сначала почти невесомый, а затем жадный, влажный, с укусом, от которого Гермиона вскрикнула и выгнулась дугой, вжимаясь ягодицами в бёдра Беллатрикс. Гермиона сидела на её коленях, прижатая спиной к груди Беллатрикс, полностью обнажённая, и каждая клеточка её тела горела от этого контраста — собственной наготы и чужой власти. Беллатрикс сидела, откинувшись на спинку старинного кресла, и Гермиона чувствовала спиной ее рубашку и биение безумного сердца за ним. Она сидела на бёдрах Беллатрикс, широко раздвинув ноги, и это положение было самым уязвимым, самым открытым, что она могла себе представить. Руки Блэк сомкнулись на её талии, собственнически, жадно, а затем одна скользнула вверх, сжимая грудь, играя с затвердевшим соском, вырывая из горла Гермионы сдавленный стон. — Какая же ты... — прошептала Беллатрикс, кусая её плечо, проводя языком по солёной коже, и одновременно её правая рука скользнула ниже, между разведённых бёдер Гермионы. — Мокрая… Её пальцы накрыли клитор, начиная медленный, сводящий с ума ритм. Гермиона выгнулась в её руках, откинув голову на плечо Беллатрикс, вцепившись пальцами в её бёдра, и мир сузился до этих движений, до жара чужого тела за спиной, до губ, которые кусали её шею, и пальцев, которые выжигали на её теле клеймо наслаждения. Перед Гермионой был только полумрак гостиной Гриммо, танцующие тени от камина и собственное отражение в тёмном стекле шкафа — обнажённая, раскрасневшаяся, с запрокинутой головой, в руках женщины, которую весь мир считал её врагом. И это было правильно. Это было единственно возможной правдой в мире, который сошёл с ума. Гермиона не могла сдерживать рвущиеся из груди стоны, они заполняли тишину проклятой гостиной, смешивались с треском поленьев в камине. Голова её запрокидывалась всё сильнее, открывая беззащитное горло, бледную кожу шеи, по которой пульсировала жилка. Беллатрикс не могла не заметить этого. Её губы оставили плечо, скользнули вверх по шее, и Гермиона замерла в предвкушении, чувствуя горячее дыхание на самом пульсе. А затем резкая, обжигающая боль. Беллатрикс впилась зубами в нежную кожу, глубоко помечая её, оставляя свой след, который не исчезнет до утра. Гермиона вскрикнула — не от боли, а от ослепительной вспышки, прострелившей низ живота. Крик сорвался с губ и тут же превратился в протяжный, хриплый стон, потому что пальцы Беллатрикс внизу не останавливались ни на секунду. Наоборот, движения стали быстрее, жёстче, точнее, подводя к неминуемому краю. — Тише, — выдохнула Беллатрикс, разжимая зубы и тут же проводя языком по месту укуса — нежно зализывая ранку, словно извиняясь, но обещая повторить снова. Её язык рисовал влажные круги на пульсирующей коже, а пальцы внизу творили с Гермионой что-то невозможное, разгоняя кровь быстрее. — Белла... — выдохнула Гермиона, ловя ртом воздух, чувствуя, как мир начинает рушиться, рассыпаться на осколки, как тело выгибается, а низ живота взрывается раскалённой лавой. — Да, — прошептала Беллатрикс ей в шею, не прекращая движений, чувствуя, как Гермиона дрожит в её руках. С диким, сорванным стоном, с именем Беллатрикс на губах, рассыпаясь на миллион искр в её руках, чувствуя, как нежный язык всё ещё зализывает укус на шее, смешивая боль и ласку в один невозможный, пьянящий коктейль. Она кончила так ярко, что на мгновение перестала дышать — мир просто исчез, стёрся, превратился в одну ослепительно-белую вспышку. Дикий, сорванный стон вырвался из самой глубины лёгких, тело выгнулось дугой и тут же обмякло, обессиленное, опустошённое и невесомое. Беллатрикс медленно убрала пальцы и тут же, не давая ей ни секунды на раздумья, крепко прижала Гермиону к себе обеими руками. С силой, с какой-то отчаянной нежностью, будто боялась, что та растворится в воздухе и превратится в пепел вместе с дымом камина. Она обхватила её поперёк груди и талии, прижимая обмякшее тело к себе, утыкаясь носом во влажные волосы на затылке. Гермиона чувствовала, как бешено колотится сердце Беллатрикс у её спины, как тяжело та дышит, будто это не Гермиона только что достигла пика, а они обе прошли через что-то немыслимое. Тёплые губы коснулись её виска — легко, почти невесомо, и в этом жесте не было ни капли той хищной собственнической жадности, что была раньше. Только что-то другое. Что-то, чему Гермиона пока не могла подобрать названия. Она не думала. Впервые в жизни её вечно работающий мозг просто... замолчал. Не было мыслей об убийстве. Не было ужаса минувших дней, криков и заклинаний, разрывающих тишину. Не было планов, стратегий, параграфов из учебников и министерских отчётов. Не было страха, что это неправильно, что так нельзя, что Беллатрикс ее напарница. Было только тепло. Только крепкие руки, сжимающие её так, будто она — единственное, что удерживает Беллатрикс на этой земле. Только мерный стук двух сердец, постепенно приходящих в унисон. Только запах дыма, старого дома и чего-то горьковато-сладкого, принадлежащего только женщине за её спиной. Гермиона прикрыла глаза и позволила себе просто быть. Просто существовать в этом коконе из рук и тишины. Ничего не анализировать. Ничего не бояться. Ни о чём не жалеть. Впервые в жизни её голова была абсолютно, пугающе пуста. И в этой пустоте, в этой тишине, среди обломков всего, что она знала о себе и о мире, Гермиона Грейнджер почувствовала себя почти счастливой. Беллатрикс вела её за собой через темные коридоры, и в этом шествии не было ни капли прежнего высокомерия — только молчаливое единение. Спальня Блэк встретила их тяжелым запахом старого дерева, дорогого табака и едва уловимым ароматом благовоний. Здесь, в святая святых дома на Гриммо, время словно застыло. Она помогла Гермионе лечь на высокую кровать, укрытую шелковым покрывалом цвета запекшейся крови, и опустилась рядом. Лишь бледный свет луны просачивался сквозь тяжелые портьеры, очерчивая контуры вещей. Гермиона, чьи силы были окончательно подорваны эмоциональным штормом и физическим истощением, прижалась к плечу Беллатрикс. Её дыхание постепенно выравнивалось, становясь глубоким и мерным. Беллатрикс не спала. Она лежала, глядя в потолок, и её рука теперь совершала невесомые движения. Она медленно гладила Гермиону по голове, пропуская сквозь пальцы каштановые кудри, которые всё еще пахли хвойной пеной. Это было так странно, так не по-настоящему: видеть «золотую девочку» здесь, в своей постели, доверившую ей свой сон и свою жизнь. Эмоции, которые Беллатрикс годами выжигала в себе каленым железом, теперь возвращались, затапливая её сознание неуправляемой волной. Это был не просто азарт или страсть — это было пугающее, щемящее чувство ответственности, смешанное с горьким осознанием того, что она только что втянула это чистое создание в свой личный ад. В груди Блэк что-то ныло, непривычно и остро. Она смотрела на расслабленное лицо Гермионы, на её чуть приоткрытые губы и понимала, что эта девушка сегодня совершила невозможное: она не просто убила человека, чтобы спасти её, она заставила мертвое сердце Беллатрикс Блэк снова биться. В этой тишине, нарушаемой лишь тиканьем настенных часов, Беллатрикс чувствовала себя уязвимой, как никогда прежде. Она знала, что завтра наступит утро, вернутся отчеты, подозрения Дамблдора и охота на невидимых врагов. Но сейчас, в этом коконе из шелка и ночи, существовало только это тепло под её рукой и тихий выдох спящей Гермионы. Блэк осторожно коснулась губами макушки девушки, вдыхая её запах, и закрыла глаза. Она была готова убить любого, кто посмеет разрушить этот хрупкий мир, даже если этим «любым» окажется сама судьба. Сон не шел. Беллатрикс лежала в темноте, слушая ровное, доверчивое дыхание Гермионы, и чувствовала, как внутри нее разрастается ледяной ком тревоги. Грейнджер дала ей покой, но она не могла дать ей забвения. Образ Дмитрия, его издевательская ухмылка и тени, пляшущие в ангаре, жгли сознание. Блэк знала: время — это валюта, которую они стремительно теряли. Если за Дмитрием стоял кто-то еще, этот «кто-то» не станет ждать, пока авроры выспятся. Она осторожно высвободила руку из-под кудрей Гермионы, чувствуя мимолетный укол вины, и бесшумно поднялась. Она оделась во всё черное. Короткий взгляд на спящую девушку и тихий хлопок трансгрессии разорвал тишину спальни. Стерильный воздух больницы Святого Мунго ударил в лицо запахом антисептиков и безнадеги. Было глубокое затишье перед рассветом — час, когда жизнь в больничных стенах замирает, а тени становятся длиннее. Беллатрикс шла по коридору, и стук её каблуков по кафелю звучал как отчетливый ритм метронома. — Где мальчик из дела о ритуалах? — её голос, низкий и хриплый, заставил дежурную медсестру вздрогнуть и выронить перо. Узнав номер палаты, Беллатрикс двинулась дальше. У нужной двери, вопреки обыкновению, дежурили двое авроров. Они выглядели заспанными, но при виде приближающейся женской фигуры мгновенно собрались, положив руки на палочки. — Сюда нельзя, мисс Блэк. Особое распоряжение Дамблдора. Никаких допросов до утра, — преградил ей путь один из них, молодой парень с испуганными глазами. Беллатрикс остановилась в шаге от него. Она не стала тратить слова на уговоры. В её руке блеснул серебряный жетон — символ власти, которую она презирала, но которой умела пользоваться виртуозно. Она придвинулась ближе, так, что аврор почувствовал исходящий от неё холод. — Утром этот мальчик может забыть то, что спасет нам всем жизнь. Или «кто-то» поможет ему замолчать навсегда, — прошипела она, глядя прямо в расширенные зрачки парня. — Отойди с дороги, пока я не вспомнила, как решались такие вопросы в мое время. Авроры переглянулись. Взгляд Блэк был тем самым взглядом, от которого в Министерстве до сих пор потели ладони у высших чинов. Они нехотя расступились, освобождая проход. Дверь палаты открылась с тихим скрипом. Внутри было темно, лишь синеватый свет магического ночника выхватывал из полумрака маленькую фигурку на огромной кровати. Мальчик не спал. Он сидел, обняв колени, и его глаза, огромные и полные застывшего ужаса, были устремлены на вошедшую. Беллатрикс закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Она знала, что выглядит для ребенка как сама смерть, пришедшая за ним, но сейчас ей нужна была правда. Любой ценой.