Lack of strength and love

«Был человек стёрт,

Смыло его дождем

<...>

Был человек забыт

Всем миром и сам собой».

— «Был человек», Кирилл Устинов

Тусклый свет экрана режет глаза, заставляя щуриться ещё больше, превращает мрак комнаты в некомфортную полутемень, давит на виски. Пальцы на клавиатуре дрожат, буквы плавятся, сливаясь в одно пятно. Не помогают очки, не помогают таблетки, не помогает и застывший, сейчас кажущийся нарисованным мир вокруг. Словно оголёнными, ничем не защищёнными нервами Нёвиллет чувствует — даже не слышит, а ощущает — подкрадывающийся плач со стороны колыбели. Ему кажется, что звук сейчас резанёт не по ушам, а по нему самому, словно по открытой ране, словно прямо по застывшим от напряжения внутренностям. От предчувствия становится ещё хуже, чем от самого крика. Ненавидит ли Нёвиллет себя? Он не знает. Ему плохо, потому что у Кэрол мог быть папа и лучше — но достался только он. Вязью удушающих кружев оборачивается усталость вокруг шеи, детский плач придавливает чувством вины к земле. С ужасом Нёвиллет чувствует, что подходить к ребёнку нет сил. Может, он просто поломанная омега, раз у него нет того безграничного восторга, яркой вспышки любви ко всем вокруг, всплеска сил после родов. У него лишь выматывающая работа, пожирающая рутина, разбитое сердце и новорождённая дочь на руках, которую он начинает, к своему ужасу, к своему отвратительному безразличию, ненавидеть. Эта мысль пугает настолько, что приходится поднять себя с пропитавшегося холодом кресла, дрожащими руками взять на руки Кэрол — и, смотря на слёзы на округлых, по-детски пухлых и розовых щеках, почувствовать, как и на его скулы скатываются солёные капли, а в горле становится сухо. Ночь обволакивает его осуждающим звуками города, пробивающимися через окно. Прижимая к себе дочь, он чувствует, как это осознание собственной никчемности, неправильности, прорастает сквозь внутренности, связывает вены. Маленькая, ещё совсем хрупкая рука ребенка тянется к его щеке, растирает капли. Затихшая Кэрол смотрит на него чересчур серьёзно, словно всё понимает. Это простреливает сердце больше, чем сочувствующие шепотки медсестер в роддоме, чем обеспокоенный голос старого друга в трубке, чем слухи, окружавшие его на работе до тех пор, пока он не ушёл в декрет. Он утыкается ей в ещё совсем-совсем редкие волосы, вдыхает молочный запах, пропитавший теперь и его самого. Он — не просто омега. Он — родивший вне брака омега. И это знал каждый, кто вдыхал свежий петрикор его феромонов, смешанный со сливками. «Нагулявший». «Не смог удержать альфу даже ребёнком». «Кто его теперь таким возьмёт?» Невиллет чувствовал облако слухов почти нутром, видел косые взгляды в коридорах университета. Невозмутимый, холодный ко всем профессор — и вдруг такая сенсация, определенно обращающая на себя внимание. Достойная пары-тройки фраз в гордо (нервно, напряжённо) вытянутую спину. Поэтому пришлось скрыться от всех в тишине собственных, до этого момента холодных и необжитых стен, запирать всю свою жизнь в этот маленький клочок чего-то своего. Омега внутри плакала и требовала внимания, гнезда и нормального альфу. От этот плохо спалось, начинались приступы тревоги и тремор. Врач, бета, с тёплыми медовыми глазами, участливо спрашивал, где же его муж, ведь беременному омеге нужен партнёр. Как Невиллет мог признаться, что даже не знает, кто отец Кэрол? Что не помнит, кого в течке заприметил в баре, не собирается даже искать? Он был счастлив даже — некоторое время. Дочь, только его дочь. Ребенок, которого он будет любить. Который будет любить его в ответ. Просто так, без каких-то условий. Это ведь так прекрасно, дать это к свету новую жизнь. ...Правда? ...У них же всё будет хорошо? Поблёкшие ещё сильнее волосы, боли по всему телу, токсикоз и недомогание, будто бы бесконечные схватки и роды. Молоко не появилось. Вообще. Именно после этого Нёвиллет начал думать, что что-то не то. Что с ним что-то не так. Это не давало насладиться осознанием того, что у него будет семья. Но он всё внушал и внушал себе, что, вот, Кэрол родится, и всё станет нормально. Он будет в порядке. Хорошо не стало. Стало только ещё тяжелее. После месяца пришлось начать опять работать, на этот раз дистанционно, уволившись с университета — сбережений не хватало. Было жалко покидать должность, которой он с таким трудом добился, но по-другому оказалось невозможно. Директор на его просьбы лишь качала головой и поджимала губы, говоря, что нечего своим примером развращать молодых студентов. Кэрол много плакала. Часто болела и совсем не хотела видеть никого, кроме папы, устраивая настоящее испытание даже врачам. Сердце разрывалось от постоянного плача ребёнка, виски трещали от нагрузки и усталости. Руки начали опускаться. Постоянно ощущалось, что он балансирует где-то на грани. Между этим миром и каким-то другим, между спокойствием и слезами, между апатией и любовью. Иногда казалось, что он больше не может чувствовать. Иногда, смотря на дочку, хотелось отдать ей весь мир. Иногда на неё не хотелось даже смотреть. И это было ужасно. И Нёвиллет был ужасным папой. Должна ли была такая прекрасная девочка рождаться именно у него? Что он может ей дать в будущем, если сейчас не может дать даже любовь? Мысли разъедали душу, чёрным комом слизи облепляли все органы чувств, пока он ночью делал, казалось, бесконечную работу. Неожиданный звонок в дверь бьёт в уши в тот момент, когда он пытается прибрать бесконечный беспорядок на кухне, посуда на которой копилась от недостатка сил на мытьё. Единственное, на что хватало обычно времени — стерилизовать бутылочки. Он никого не ждал — и это заставляет напрячься, но лишь на уровне эмоций, мысли скачут из стороны в сторону от усталости, не хотят складываться в логические цепочки. Пронзительно и настойчиво звонят ещё раз — Нёвиллет лишь надеется, что Кэрол не проснётся. Сегодня она опять была капризнее, чем обычно, выматывала ещё сильнее, и уложить её было настоящим чудом. Он открывает дверь прежде, чем нежданный нарушитель спокойствия снова нажмёт на кнопку. Замирает в недоумении. Вдруг понимает, что в домашней пижаме, испачканной смесью, с запутанными волосами, с синяками под глазами, он только что открыл пришедшему незнакомцу. К тому же, судя по тяжёлому морскому запах — альфе. Обаятельному альфе. (Об этом Нёвиллет думает не сам, ему такие мысли шепчет в ухо противная, одинокая внутренняя омежья сущность). Стыд немного опаляет щеки, но он умеет держать лицо, умеет показать, что ему все равно. Всё-таки он учился этому годами. — Извините, я не вовремя? — мужчина обеспокоенно обводит взглядом пыльный коридор и неряшливую одежду. — Вам что-то надо? — отрезает Невиллет безразлично. У него нет сил на прелюдии, на «а верите ли вы в бога» или просьбы подписать очередную петицию для ремонта дома. Особенно, если от шума Кэрол опять проснётся, и при незнакомце он покажет себя отвратительным папой — каким он и был. — Меня зовут Ризли, я частный детектив, — видимо, тот сразу улавливает оттенок недоверия в холодных глазах, так что спешно продолжает, — из квартиры напротив неделю назад пропала девушка. Может, вы видели что-то странное в последнее время? Детектив выглядит странно для своей профессии — чёрная кожанка, джинсы, непослушные черно-седые волосы, но что-то... Что-то в его осанке, в его выдержке и спокойной улыбке, в льдистых глазах, заставляет проникаться доверием. Невиллет устало прикрывает веки, прокручивая в голове последние дни, однако всё, что лезет в голову — мысли о домашних обязанностях, о недоделанной работе, о таком желанном сне. — Нет... Нет, не припоминаю, — с выдохом он трет ладонью лицо, — я нечасто её встречал. В последнее время всё было спокойно. — Может... Ваш партнёр что-то видел? Тонкая, бледная рука сжимается на косяке двери почти до боли. — Нет. Лицо Ризли осветляется осознанием, а потом — неловкостью. — Хорошо, тогда звоните, если что-то вспомните, ее брат очень волнуется, — и улыбается чисто-чисто, так, будто уже не понял, кем является Нёвиллет. Словно общается не с падшей омегой. Визитка приятно холодит пальцы, режет острыми краями подушечки. «Частное детективное агенство Меропид. Детектив Ризли» Он даже ищет что-то про него в интернете — и находит множество хвалебных комментариев, приличный сайт и фотографию того самого альфы с подписью «главный детектив». Смотря на серьёзное, идеально выточенное лицо, он осознает всю свою ущербность. Той ночью Нёвиллета мучают кошмары. Просыпаясь утром, он думает, что лучше бы закончил свои муки ещё в тот момент, когда после бара и быстрого пьяного секса, чувствуя себя грязным и испорченным, была возможность дотянуться до бритвы в ванной. Его растили совсем другим — утончённым, аристократичным. Ему не предназначалось быть разбитым, словно хрупкая ваза. Усталость копится и копится, в попытках справляться с Кэрол он почти забывает о визитке, небрежно брошенной на стол, как очередной, похожий на все остальные до этого, день, прерывает звонок. Теперь уже в почти разряженном телефоне. — Нёвиллет, — в трубке почти слышно, как Чжун Ли мягко улыбается, покачивая головой. От его тона становится даже немного совестно — за то, что не звонил, даже не вспоминал о возможности хотя бы написать пару слов. Как объяснить, что сил не было? Как оправдаться? Насколько Чжун Ли устал от его сломленности, от кажущегося холодным отношения? — Здравствуй. Что-то случилось? — Невиллет нервно посматривает на колыбель, в которой Кэрол, только затихшая, играет с какой-то игрушкой. — Мне нужна причина, чтобы позвонить старому другу? — тихий смешок перебивает звук льющегося чая. — Ты давно со мной не связывался. Я подумал... Тебе нужно отвлечься ненадолго. Опухшая от постоянного покусывания губа отдает под зубами железом и солью. Он чувствует... Досаду. Раньше, когда они были коллегами, рассказы о далёких знакомых и учениках становились отдушиной, после очередного выматывающего дня. После рождения Кэрол... После рождения Кэрол сплетни и слухи стали уже о нём. Однако Нёвиллет ощущает подобие облегчения и благодарности — особенно после того, как Чжун Ли, не требуя вовлечённости в разговор, начинает рассказывать. Что-то о новом молодом учителе, о близком друге из чайной лавки, о внезапно прекратившей ходить на пары отличнице... ...В голове проскальзывает какой-то до боли знакомый образ. — Подожди, ты о... Люмин? У неё ещё близнец есть, активист, — с огромным трудом он заставляет слушаться мысли, связывая свои воспоминания одно за другим. Именно светловолосая Люмин, любимица большинства профессов, была его соседкой. От ошеломления он пару раз моргает, пытаясь понять, почему он мог забыть что-то настолько важное? Пропуская остальные фразы Чжун Ли, он быстро прощается, обещая как-нибудь встретиться, показать наконец-то Кэрол. Выпить по чашке чая — как раньше. Набирая дрожащими руками номер с визитки, Нёвиллет почему-то чувствует, как ему становится немного легче. — Здравствуйте, это детектив Ризли? Я кое-что вспомнил по поводу пропавшей девушки. Но ожидание звонка в дверь и судорожная уборка с капризничающей дочкой на руках дают лишь ещё больше мыслей, сомнений, что он правильно сопоставил факты. Что он вообще правильно всё понял, что Люмин — именно та девушка, которую ищут. В этот раз Ризли стучит. Почему-то... Почему-то это кажется важным. В этот раз он старается быть хорошей омегой. Получается почти неосознанно. Он старается улыбаться, скрывать синяки под глазами, отвечать тихо и спокойно. Это не то чтобы инстинкт, но что-то глубоко в мыслях подталкивает казаться лучше, чем он есть. Собственная реакция угнетает, но Нёвиллет старается прятать свои чувства в натянуто-вежливых словах, в предложении чая, в расплывчатой просьбе не шуметь. Взгляд Ризли кажется... Недовольным. — Месье Нёвиллет, вы говорили, что у вас есть информация по поводу дела? Прдрагивающие бледные пальцы обхватывают чашку с дымящимся чаем. — Девушка... Люмин. Она была моей студенткой, — от стыда за свою невнимательность и забывчивость першит в горле, — я уволился из университета за несколько недель до ее исчезновения. Вы... Знаете о её друге, месье Дайнслейфе? В глазах месье Ризли мелькает узнавание и... Напряжение? В носу начинает свербить от усилившегося запаха соли. — Как-то раз я слышал их разговор. Люмин говорила, что хотела бы... Уехать отсюда. Говорила, что давно мечтала о путешествии. Думаю, если кто и знает, где она — так это он. Взгляд от задумчивого лица детектива почему-то отводить не хочется, но Нёвиллет себя заставляет, осаждая внутренний шёпот о том, насколько вкусно пахнет от этого альфы. «Слишком идеальный», — тоскливо поскребывает внутри, когда месье Ризли благодарит его за информацию, допивает чай... ...И уходит, оставляя за собой отголосок вежливо-добродушной улыбки и повисший в воздухе аромат. Сжимая столешницу, занятую детскими вещами, он позволяет ненависти пожирать себя. На что он мог надеяться? Склоняясь над детской кроваткой, даже не пытаясь заправить отросшие, ломающиеся волосы за ухо, он хочет сказать Кэрол, что им и так никто не нужен. Что они и так справятся. Жизнь идёт своим чередом. Нёвиллет всё больше тонет в невозможности что-то исправить, всё больше закрывается от мира. Всё больше думает — и мысли становятся не на его сторону. Все больше думает — и не замечает, как тени в углах дома становятся всё гуще, как с доски объявлений все ещё не снят плакат «разыскивается девушка», как на одежду начинает цепляться неприятный, раздражающий какие-то внутренние переплетения омежих чувств запах. Как цепляются за уставшую фигуру с ребенком чьи-то прищуренные глаза. Нёвиллет, кажется, выходил тогда в магазин — планы мешались и путались, перед глазами виднелись лишь счета и документы, из-за чего не удалось вовремя заметить. Среагировать. Защититься. Ошеломляюще отвратительный запах — кажется, костёр и виски, а может ладан и водоросли? — заполняет до отказа лёгкие, забивается в ноздри, подавляет настолько, что приходится застыть на лестничном же пролете. Тело не слушается. В голове стучит и отдаёт в сердце мысль о Кэрол, только что заснувшей в перевязанной ткани на груди. Чувствует ли она запах так отчётливо? Может ли ей это причинить вред? Кто это? Руки подрагивают, нет возможности даже обернуться, чтобы посмотреть на альфу, медленно, неспешно приближающего со спины. Проводящего носом около шеи. Вызывающего глубокий, подсознательный страх. — Как неаккуратно... Такому омеге ходить без мужа, — голос насмешливый, грубый, пробирает куда-то под дых и сжимает внутренние органы во что-то мерзкое. Липкое. Неспособное существовать. Чужой, не тот альфа. От этого ощущения хочется отмыться под горячей водой, сбежать, зарыться в вещи — желательно пахнущие детским порошком и морской солью. — Никому не нужный, тебе же необходим альфа, ведь так? Я тебя заберу, будешь мне обязан, — руки пачкают, пятнают плечи, заставляют ещё сильнее дрожать, ещё сильнее сдерживать крик и слезы. «Кэрол, Кэрол, Кэрол», — вертится в голове, пока дочь начинает просыпаться. Вертится беспокойно, цепляется руками за ткань. Он не кричит — почему-то не может, то ли из-за подавляющих феромонов, то ли из-за стыда, ужаса, застывшего в горле. Он что-то сделал не так? Почему к нему? Почему здесь? Он сам как-то подал знак..? Кажется, альфа говорит что-то ещё, но в глазах начинает темнеть, руки, несмотря на кажущуюся неподъемность, обхватывают в панике Кэрол, мир перед глазами начинает кружится. «Только не...», — успевает подумать Нёвиллет, когда внезапно его хватают теплые руки, нос утыкается в немного царапающую кожу молнию куртки, а внутри всё будто проясняется от запаха, безопасно окутывающего все тело. — Месье, вы порядке? С ребёнком все хорошо? — голос, немного охрипший и напряжённый заставляет ожить, взять снова контроль над своим телом, постараться кивнуть. — Тогда постойте немного. Спиной он ощущает прохладу стены, руками — обеспокоенную Кэрол, которая, однако, не издала даже крика. Только тогда он заставляет себя выдохнуть. С его ребёнком всё хорошо. Он не хочет чувствовать привкус крови от прокусанной губы на языке, звук разборок двух альф, он хочет только домой, в гнездо, со своей дочкой. Кажется, повернувшийся лицом обратно к нему детектив Ризли видит это в уставших, умоляющих глазах, и, отойдя от согнувшегося пополам лишь смутно знакомого альфы с этажа ниже, вновь выпускает успокаивающие феромоны. — Пойдёмте, месье, я провожу. Выдыхая напряжение, Нёвиллету кажется, что сейчас он бы согласился на все. Сознание возвращается к нему уже в кровати. Сначала приходит волнение — он не видит Кэрол, но, прислушавшись к ощущениям, понимает, что она тихо сопит рядом. Неосознанно проводит пальцами по её совсем крохотной, сжатой в кулачок, руке, и внутри становится тепло. Не больно, не тяжело. Тепло. — У Вас прекрасная дочь, — слышится из дверного проема. По телу проходится дрожь. Даже не от резкого звука, не от неожиданности, а от того, как начинает свербеть где-то в феромоновых железах, где-то в подсознании, где-то в противной омежьей природе. — Благодарю Вас... За помощь, — выдавливает Нёвиллет, пока внутри уже всё тянет от предчувствия ухода. Однако Ризли осторожно, медленно подходит ближе, пытаясь не спугнуть. Словно приближается не к сломанной омеге, а к древнему непредсказуемому божеству. — Может, я могу как-то Вам помочь? — почти бесцветные глаза смотрят обеспокоенно, пытаясь выловить хоть каплю чего-то живого. Хоть каплю интереса. Ризли ведь тоже не святой. — Расскажите, Вы нашли Люмин? — слышит детектив вместо чего-то... Альфе приходится одернуть себя. — Да, но... Домой она возвращаться отказалась. У них с братом что-то вроде... Расхождения во взглядах. Спасибо за информацию. Почему-то Нёвиллету приятно услышать, что именно благодаря нему выяснили, что Люмин всё-таки жива. В мысли даже прорываются робкие мечты: Когда-нибудь, через пару лет, когда он сможет выйти на обычную работу, а она разберётся в себе... Может, они снова встретятся. Может именно она будет тем человеком, который будет помнить прежнего его. Случится ли это? Сможет ли он справится? — Месье Нёвиллет, вы... Разве вы не чувствуете? — тихий голос хрипит. — Вы же должны слышать мой запах. Вам не кажется... Недосказанность, отчаянный вопрос повисает в воздухе. Непроизвольно Нёвиллет опять втягивает чужие феромоны. Он понимает. Как понимает природу их притяжения, так понимает и свои шансы. Понимает, почему Ризли должен от него отказаться. Почему даже их истинность не перекроет того, что он побитая тарелка, словно сшитая скобами, что у него ребёнок от кого-то другого. Что у него вообще уже есть ребёнок. Что потом будут говорить о Ризли? О том, что он из жалости приютил старую, уже родившую омегу? Что он должен найти кого-то лучше? — Я знаю, но... — Нёвиллет с болезненной нежностью смотрит на Кэрол. — Мне кажется, это... Не самая лучшая идея. В глазах Ризли мелькает что-то — тёмное, болезненное — но он лишь опускается на колени перед кроватью, протягивает руку. Даёт выбор. Сдержаться трудно, поэтому бледная, истощённая ладонь оказывается в нежном, совсем невесомом обхвате чужих пальцев. — Месье Нёвиллет, я понимаю, что Вы можете мне не доверять... После всего, что с Вами произошло. Однако дайте мне шанс. Я смогу защитить и вас, и вашу дочь, — во взгляде Ризли, брошенном на спящего младенца, сквозит... Умиление? Почему-то именно это пронзает сердце. — Я думаю, мы друг друга не совсем поняли, — Нёвиллет устало трет переносицу, пытаясь отвлечься от осторожных поглаживаний истресканнной кожи на костяшках, — я считаю, что ваши ухаживания в мою сторону... Нелогичны. Я не совсем тот, кто может вам обеспечить жизнь настоящего альфы. Правильную семью. Ризли смотрит недоуменно. Странно так, пробирающе до самых внутренностей. До скопившихся в горле слёз. — Просто... Позвольте этому случиться. Я готов убедить Вас, что это всё неважно. Что Вы неправы. Всё, чего я прошу — время. Нёвиллет набирает в себя воздух, вместе с ним заглатывая соль и уверенность. Выдыхая принимает решение. — Давайте... Попробуем. Однако ничего обещать я не могу. Видя яркую улыбку Ризли, чувствуя спокойное дыхание своей дочери, ощущая, как пустота внутри гудит немногим меньше... Нёвиллет чувствует, что не зря держался все эти месяцы.