До двенадцати свободна

      Покидая лекторий, Яна всё же свернула к стойке: вдруг тренер Рената ещё в здании? Можно будет сразу отдать обещанное.       Девушка с бейджем «Лика» подняла глаза от монитора.       — Минуту назад ушла. Но… не догоните — она бегает быстро.       — Знаю, — кивнула Яна. Усталость тормозила мысли: оставить конспект администраторам или уточнить, когда Рената будет?       — Завтра. — Приняв решение за неё, Лика щёлкнула мышкой. — Весь день: с девяти до вечера. — И отвлеклась на звонок.       Поблагодарив коротким кивком — не мешая разговору — и получив в ответ такой же кивок с улыбкой, Яна попрощалась с гостеприимным пространством и вышла на улицу. Небо — уже почти ночное, а город ещё держал темп: огни машин и витрин, люди, спешащие заскочить в кондитерскую по дороге домой, вспышки экранов в руках.       По пути Яна зашла в продуктовый: после сегодняшнего дня вдруг отчаянно захотелось груш — запечь с маскарпоне и корицей.       «Клубную карту, кстати, я так и не оформила, — вспомнила, придирчиво разглядывая фрукты. — Прекрасный повод заглянуть завтра: кофе в их кафе, поймать Бегущую по волнам и наконец оформить карту — чтобы не ездить через полгорода в бассейн: тут свой, нормальный».       А пока поймала только себя на улыбке — смотрит на груши и улыбается. Не потому что форма смешная; просто память о Ренате включает свет. И ещё на признании, что с «качелями» она и ошиблась, и попала в точку — аттракцион питается семьёй. Конечно, могут быть и муж с ребёнком, но почему-то Яна уверена: «замуж» — не про Ренату, а дети если и есть, то уже достаточно взрослые, чтобы мама спокойно исчезала с девяти до вечера.       «И вообще…» — напомнила себе о собственной кухне и её тишине, в которой так хорошо. Добавила в корзину корицу и кардамон и пошла к кассе самообслуживания.       «Всё сама! Всьо сама!» — с дурашливым весельем скакал следом и распевал на все лады внутренний голос. Ему иронично-назидательно вторил Омар Хайям: «Лучше голодать, чем что попало есть».       Им вторили лица прохожих — кто устал, кто задумчив, кто просто спешил, и будто все сговорились напомнить: одиночество — это не трагедия, а форма автономии.       Мысленно послав всех к чёрту — кроме уважаемого Омара, — Яна вышла из магазина, свернула с проспекта и сразу попала в параллельную реальность: тихо, ни души, улица усыпана жёлтыми листьями. Они мерцали в матовом свете фонарей, как янтарные пластинки на чёрно-бархатной ткани. Хотелось замедлиться, наплевав и на усталость, и на горячее желание поскорее сбросить обувь вместе с маской; поставить груши в духовку — чтобы, выйдя из душа, улыбнуться запаху свежей выпечки.       Яна пошла не спеша: любовалась, дышала сыростью — этой балтийской меланхолией, от которой и на душе тихо, и волосы чуть вьются. И всё было хорошо — до той секунды, когда взгляд зацепился за фигуру у подъезда. Яна узнала её сразу, ещё на подходе, несмотря на колоссальные изменения в росте и комплекции.       — Ты ведь меня не выгонишь? — Фигура двинулась навстречу и оказалась девушкой. Просто… большой.       Первое, что бросилось в глаза, — пирсинг: кольцо в носу и штанги в губе и бровях. Второе — слегка смазанный раскрас (макияжем это никак не назвать). Третье — клочки зелёной чёлки, выбивающиеся из-под капюшона. Прямо классика жанра.       Два года назад Ане было тринадцать, и она была тощим тинейджером в костюме панды. Сейчас — пятнадцать по паспорту, а на вид — по-мультяшному крупная, обиженная шестилетка, которую мама не успела забрать из детского сада, и девочка в отместку решила назло всем «отморозить уши».       Короткая история семи лет отношений с мамой этого ребёнка пролетела в Яниной памяти шумным роем и захлопнулась на кадре возвращения Ангелы к Аниному отцу. Снаружи на дверь легла табличка с предостережением: «Не вмешиваться. Не смотреть. Не влиять». Ниже ручкой приписано: «Ты ведь юрист и понимаешь…»       И, если честно, за прошедшие два года Яне и в голову не приходило вспоминать о дочери Ангелы — тем более искать встреч или контактов. Разве что в дни рождения: мысленно отметить факт и закрыть. Она целиком была занята собой — решала ребус, как склеить разбитое сознание после предательства и не стать озлобленным кактусом. При этом больше всего хотелось стереть из жизни вообще всё, связанное с предавшей её женщиной. И вот… прошлое выросло, расцвело и стоит теперь перед ней во всей красе.       — Она сказала, ты завтра будешь, — вместо приветствия произнесла Яна. Иных слов не нашлось. К горлу поднялся ком — смешанный из сожаления, непонятной вины и протеста. То, что утром ещё звонило и не пробивало броню новой жизни, к вечеру окрепло и пошло напролом. Девочка ни в чём не виновата — но легче от этого не становилось.       — Я наврала про экскурсию. Я у тебя поживу? — произнесла Аня реплику из дурной комедии.       Почему-то не удивило. Видимо, Яна уже взяла себя в руки — как говорил её питерский сосед, профессионализм не пропьёшь. Она кивнула на дверь подъезда и с ледяным спокойствием произнесла:       — Зайдём. Ты замёрзла. Чай — да. Решения — нет. И сначала позвоним маме.       — Нет! — выкрикнула девчонка, ссутулилась, блеснула глазами исподлобья. — Если позвонить, она меня заберёт! А я не вернусь! Я их видеть никого не хочу!       — Тихо! — вырвалось раньше, чем Яна успела себя остановить. — Не кричи, — уже ровнее. — А то становишься похожей на неё.       Мимо прошли соседи, покосились. Проехала машина. И снова всё смолкло — тёмная, почти ночная улица, с фонарями и прилипшими к мокрой брусчатке жёлтыми листьями. Что ни говори, а момент для появления Аня выбрала идеально.       В подъезде было тепло и пахло печёным — кто-то готовил ужин. Аня поднималась за Яной по лестнице, шмыгала носом и громко топала. На своей площадке Яна на секунду задержала ключ в замке, будто пыталась удержать безумие, но входить всё равно пришлось, как придётся продолжать нежеланный разговор с неприятными в любом случае последствиями.       — Разувайся здесь, сразу. Тёплые тапки — в тумбе, возьми; выглядишь замёрзшей. — Вместо комментариев о грязных ботинищах (иным словом это чудовищное нечто не обозначить) Яна выбрала инструкции. Она тоже разулась и, пытаясь понять, что именно сейчас чувствует — это лучше, чем впадать в эмоции или ступор, — прошла в квартиру.       Дом был старой постройки — с высокими потолками и парами вытянутых узких окон, но ремонт и мебель — свежие, современные; в целом пространство производило ощущение воздуха и собранности.       Позади гремела тумба: Аня перетасовывала полки, хотя Яна знала: тапки найти не проблема. К тому же слышались приглушённые сигналы переписки.       В прошлом, когда Яна с Ангелой решили жить семьёй, Ане было шесть, а Яниному сыну — двенадцать. Дети не очень «склеились», но у Яны с девочкой всегда был тёплый контакт. Затем два года забвения, и вот — девочка выросла.       В ледяной тишине Яна стояла, глядя на своё отражение в тёмной полоске окна, пока в нём не появилась вторая фигура.       «Удивительно, как за два года можно набрать столько роста и веса», — никогда не произнесёт Яна вслух, но факт от этого не изменится: из милой крошки Аня стала монументальной, агрессивной булкой.       — Что у вас происходит? — Яна повернулась. Куртку-кухлянку Аня оставила в прихожей вместе с грязной обувью. Теперь стояла в широченных бежевых спортивных штанах и чёрной толстовке оверсайз, которыми, видимо, хотела скрыть лишний вес, но лишь подчеркнула. Сходства с тряпичной куклой, набитой пухом, добавляли тёплые Янины чуни («между прочим, ручная работа!»), переданные из Питера заботливой бабушкой по папиной линии. Разница с образом, оставшимся в памяти, была ужасающей. И будто одних телесных изменений оказалось мало, Аня в довесок остригла вполне симпатичные косички в рваные обрывки, которые сначала вытравила до жёлтого, а потом выкрасила в зелёный — история превращений сохранилась наглядно.       — Тебе не нравится? — со странной интонацией спросила Аня, когда Янин взгляд снова зацепился за кольцо в носу. Смешались агрессия и испуг.       Яна посмотрела прямо и ответила честно:       — Вызывает страх за то, как больно и кроваво это может зацепиться и оторваться. Поэтому — нет, не нравится.       — Я заказала пиццу, — сказала Аня. Видимо, это и были те звуки переписки. — Как ты любишь — с ананасами.       В голове мгновенно активировался внутренний счётчик калорий и «вредной нагрузки», замаячил красным — и тут же оборвался: что за чушь?       — Что у вас происходит? — повторила Яна. Меньше всего на свете ей хотелось знать о жизни бывшей, но иначе из всей этой ситуации не выбраться.       Попутно она пыталась нащупать в себе эмпатию к этой новой Ане, помня ту маленькую, что когда-то пыталась звать её мамой, а потом осталась «просто по имени». Которую Яна возила на английский или уговаривала пить микстуру при ангине. Но мало того, что это было сложно, ещё и выросшая из той девочки Аня некрасиво фыркнула:       — А тебе не всё равно? Ты же уехала. Тебе пофиг! Ты…       — Все претензии — к маме, — холодно оборвала Яна и не успела осознать, как из Ани вырвалось:       — А я тебя любила! По-настоящему! Верила! Я… я ждала тебя каждый день, каждую ночь! А ты… ты меня бросила!       Голос сорвался. По щекам потекли слёзы, окрашиваясь в чёрное от туши. Махнув рукой, Аня метнулась обратно в прихожую. Когда Яна подошла, та уже сидела у двери, сжав в руках куртку, опёршись лбом о колени, и рыдала — громко, по-детски, будто мир рухнул сейчас, а не два года назад.       «Застревание, — автоматически отметила Яна. — Личное горе, в котором подросток по возрасту и психике не способен разглядеть непричастность взрослых».       Она уже не понимала, что вело её сильнее — профессиональная инерция или та самая ещё не нащупанная эмпатия, — когда опустилась на корточки рядом. Не прикасаясь: просто быть на одном уровне. Она молчала, давая Ане время понять, что рядом есть взрослый, и выдохнуть. И себе — почувствовать масштаб случившегося.       — Я действительно уехала, — сказала Яна тихо, когда всхлипы почти сошли на нет. — На то были причины. И я не знала, что ты ждёшь.       Аня резко подняла голову: глаза опухли, губы дрожали.       — А если бы знала?       Яна помолчала. Затем твёрдо ответила:       — Изменить уже ничего нельзя. Прошлое должно оставаться в прошлом. Но ты помнишь, как я к тебе относилась.       — Она говорила… — Аня покачала головой. Тыльной стороной ладони стёрла слезу — на коже остался серо-чёрный след. — Говорила про тебя всякое. Я потом тебя в инсте пыталась найти.       — Не выношу соцсети. — Яна невольно усмехнулась и подумала, что, пожалуй, пора встать и отправить девчонку в душ.       Аня достала смартфон, разблокировала, открыла фронтальную камеру — как зеркальце. Отражение явно не порадовало.       Яна, заметив, всё же улыбнулась:       — Мама, где мой две тысячи седьмой? Ты сейчас на эмо походишь. Только чёлку длиннее надо.       — Я не хочу с ней жить, — упавшим голосом произнесла Аня, убирая смартфон. — Она меня стесняется. У неё новый муж. Они ремонт делают… и меня к отцу отправили. Они просто не знают, как от меня избавиться. И отец тоже не знает. У него своя жена. Я ей нужна, только чтоб тянуть с него деньги, а ему — лишь бы ей ничего не платить.       Яна машинально перевела это на профессиональный язык: как бы ни фантазировала себе Ангела два года назад, статус у обоих оставался прежний — разведённые родители с сохраняемой родительской ответственностью. Если опека попеременно и время с ребёнком делили поровну, расходы делились тоже; алименты тогда снижали, не назначали вовсе или ставили символически — с оглядкой на разницу доходов. Подростковое «тянуть деньги» правом называлось проще: обязанность содержания лежала на обоих.       Но это всё — сухой канцелярский. По факту перед Яной сидел живой человечек, которому очень больно и непонятно. Ещё не взрослая, уже не ребёнок, увешанная маркерами: «Я хочу, я достойна вашей любви, мама и папа! Услышьте меня!»       Чтобы заполнить тишину делом, Яна поднялась и протянула руку:       — Давай-ка вставай. Здесь мы ничего не решим. — Она взяла у Ани куртку, повесила на вешалку. — Право первого душа — твоё. Сегодня ты никуда больше не пойдёшь. Переодеться и полотенце — сейчас дам…       — А потом?.. — перебила Аня.       В этот момент затренькал домофон. Она вздрогнула, словно от удара током; Яна — скорее удивилась, чем испугалась.       — Вы сговорились?! — Аня мгновенно ушла в оборону.       Яна сняла трубку.       — Добрый вечер, да, спасибо. — Нажала кнопку, открывая дверь, и, повернувшись, спокойно пояснила: — Твоя пицца приехала.       Оставив Аню дожидаться курьера, Яна прошла в спальню. В огромном стенном шкафу, за ровным рядом створок, лежало всё необходимое для жизни: полотенца, постельное, сменная пижама. Заодно переоделась сама — в мягкие брюки и серый свитер. Расчесала и собрала в узел волосы. Когда вышла — Аня уже сидела на кухне. На столе раскрытая картонная коробка источала сладковато-сырный аромат, тот самый, из-за которого желудок сжимается не от голода, а от тоски.       Пакет с грушами, маскарпоне и личными планами Яны на вечер сиротливо притулился на табурете.       Пицца уже была разрезана. Аня ела быстро, будто боялась, что кусок успеет остыть или его отберут. Сыр тянулся нитями, и в этом, как ни странно, было даже что-то трогательное — жизнь, которая не умеет вести себя прилично.       Яна налила воды в чайник, поставила на базу — тот сам включился, подсветка вспыхнула синеватым кругом. На стол выставила две кружки и деревянную чайницу с пакетированным чаем разных вкусов.       — Ешь медленнее, — сказала спокойно, без упрёка, когда Аня снова чуть не подавилась.       Та прокашлялась и пожала плечами:       — Я просто не завтракала. И в обед ничего…       — В душ потом всё равно. — Отвлёк вскипевший чайник. Яна налила в обе кружки кипятка, выбрала пакетик зелёного с жасмином. — Так… какие у вас сейчас каникулы?       Аня выбрала «манго-маракуйя».       — Никаких, — ответила с лёгкой запинкой. — Но там всё равно никто не следит. Я маме сказала, что экскурсия в Гданьск. А им — что еду в Гданьск с мамой. Никто не проверит.       Яна поболтала пакетик в кружке.       — Сказала кому?       — Классной. И маме. — Аня понизила голос. — Я просто… не могла.       Вздохнув, она отодвинула коробку с недоеденной пиццей. Чай был ещё слишком горячим. Слова зависли в воздухе.       Яна встала, медленно подошла к окну.       Снаружи в темноте отражался кухонный свет, как кадр с двумя фигурами — взрослой и подростком.       Она сама бы назвала это в отчёте так: самовольное покидание места жительства без намерения вернуться, мотивация — эмоциональное отчуждение в семье.       Но отчёт — не утешение.       И ребёнок перед ней — не клиент.       — Значит, так, — сказала она наконец. — Сегодня ты остаёшься здесь. Но маме нужно позвонить. Без театра. И без криков.       Аня кивнула и спросила тихо, как будто это было главным:       — Можно у тебя посушить волосы?       Когда она ушла в ванную, Яна осталась на кухне одна. Тишина потянулась вязкая, как мёд. Из ванной — звук воды, ровный, доверчивый, будто вздыхающий.       Вот так это выглядит — нежданный визит из прошлого. С драмами, запахом подгоревшего сыра и чужими крошками на твоём столе.       Яна поймала себя на том, что мысленно пишет: неполная семья; подросток; самовольный уход; психоэмоциональный фактор…       Она вернулась в комнату, достала из сумки телефон, пролистала список контактов.       — Алло? — Голос на том конце был удивительно обычным. — Яна?..       — Да. — Она удержала паузу, чтобы не выдать дрожи: накрыло всеми эмоциями сразу. — У тебя всё в порядке?       — У меня? — Короткий смешок. — У нас. Ремонт, суета. Ты же знаешь.       — Аня у меня, — сказала Яна прямо. — Сейчас. В Гданьске.       На том конце — тишина. Потом вдох, почти шипение.       — Что значит «у тебя»? У них только завтра…       То есть сейчас о том, где девочка находится, никто не в курсе. У всех всё «нормально»: суета.       — То и значит. Пришла сама. Говорит, что не хочет возвращаться. Я должна была позвонить — вот, выполняю.       — Господи, — Ангела выдохнула с раздражением, — только не устраивай драм. Ты же юрист, понимаешь, как это выглядит? Она просто истерит. С ней вообще в последнее время невозможно разговаривать. Завтра вернётся.       — Возможно. — Яна говорила ровно. — Но я не отправлю её ночью на поезд. Завтра свяжусь с MOPS, уточню порядок действий.       — Ты серьёзно?.. — Голос Ангелы стал металлическим. — Я просила тебя не вмешиваться. Никогда!..       — Я не вмешиваюсь, я уведомляю, — коротко ответила Яна и отключила звонок.       Телефон лёг экраном вниз. Тишина снова стала слышимой, а Яна уже привычно потянулась к сумке, достала блокнот — тот самый, где вела рабочие заметки, — и раскрыла на свежем листе.       15 октября, 21:14       Разговор с матерью — Ангела Н. (Варшава)       Ребёнок: Анна Н., 15 лет       Факты: появилась у меня самовольно, без предупреждения. Живёт в Варшаве, конфликт в семье, «времени/места для неё нет».       Мать: «ремонт, суета». Реакция: удивление, уход от ответственности.       Позиция: оборонительная.       Заявления матери: «завтра вернётся», без конкретики. Нет подтверждения, что ей известно текущее местонахождение ребёнка.       Состояние ребёнка: эмоционально нестабильна (плач, вспышки агрессии), внешних признаков насилия нет. Ночлег обеспечен, безопасность соблюдена.       Действия:       — Сегодня: уведомила мать о факте пребывания ребёнка у меня.       — Завтра утром: контакт с MOPS (Гданьск) и варшавским подразделением для согласования процедуры.       — При необходимости: заявление в суд по делам семьи о вмешательстве органов опеки/медиации.       Примечание (личное):       Это не клиент и не дело.       Но пройти мимо — невозможно.       Она отложила ручку, закрыла блокнот и долго смотрела на его обложку — чёрную, гладкую, отражающую свет лампы, как тёмное зеркало.       На кухне пахло чаем и этими самыми манго-и-маракуйей.       В ванной — фен и слабый голос Ани, напевающей что-то себе под нос.       «To nie klient. Nie sprawa», — повторила Яна про себя. И всё равно в глубине уже знала: с утра всё это станет делом.