До двенадцати свободна

      — Не включай свет, — негромко попросила темнота. Не кромешная — внизу горят огни ночного города. Вдалеке сверкают новые высотки, а здесь — самодельная, самовольная терраса на крыше старой пятиэтажки: низкий кирпичный парапет, старая плетёная мебель из IKEA и густой запах осени с горьковатым, дымным привкусом.       — Даже если бы хотела, не получилось бы. Лампочка, видимо, перегорела, — ответил силуэт в пледе.       На крышу ведёт панорамное окно кухни — сделали сами вместо двух узких. Теперь это настоящий полноформатный экран, на котором нон-стопом транслируется небо. Если же смотреть с другой стороны, получается почти артхаус: на слабо светящемся матовом экране — фантасмагорическая чёрная фигура, вглядывающаяся в темноту.       — Это я выкрутила, — неторопливо призналась Катя. — На пол-оборота. Мы так в подъезде делали — чтобы свет горел через этаж. Не мешал.       Катя не таясь подняла руку, поднесла к губам: огонёк стал ярче, высветил её лицо — как сама она иногда шутит, пламенем степных костров. В таком свете Катя кажется ещё более настоящей. Лицо будто незнакомое и вместе с тем самое родное.       «Словно миллион жизней уже рядом, просто не все сейчас помним», — как-то сказала Галя.       Не сводя глаз с отражения, Галя медленно, осторожно приближалась, касаясь пространства словами:       — Надо было всё-таки съездить нам в твою Алма-Ату… или Алматы? Я никогда там не была.       С тихой усмешкой Катя выдохнула дым и покачала головой:       — Я из Алма-Аты, но сейчас делать там нечего. Хотя город хороший.       — Но не тот, в котором вы выкручивали лампочки? — Галя остановилась рядом. Слова, потеряв инерцию, рассыпались бликами по складкам её пледа, лежавшего на плечах почти как палла.       Огонёк в пальцах Кати медленно угасал, жадно ожидая нового вдоха — чутко следил, не думая о цене.       Варшава исподтишка разглядывала двух женщин — таких разных и очень близких. Давным-давно «местных».       — Тот теперь только в памяти. — Катя запрокинула голову, затылком коснулась стены. Смотрела, как её дыхание уходило вверх — туда, где между косматыми тучами, подсвеченными городом, клочьями проглядывало звёздное небо.       — Я думала, ты спишь…       Одновременно с вопросом Галя почувствовала Катин взгляд — будто он был зашифрован в голосе и едва заметно коснулся кожи.       — Я знала, что найду тебя здесь, — ответила она, крепче сжимая себя под паллой. — Просто… хотела убедиться, что ты не замёрзнешь.       А потом зародившееся было движение — подойти ближе и укрыть своим пледом — так и не случилось. Катя чуть подалась вперёд, затушила сигарету о каменный бортик:       — Пойдём. Здесь и правда слишком свежо. Сезон ночных крыш — на исходе.       — Ты голодная? — В дверном проёме Галя оглянулась. Силуэт, поднявшийся следом, — как постер к фантастическому фильму: человек нашёл инопланетный город и стоит над его огнями, а ветры той стихии неслышно касаются его волос.       — Составишь компанию? — мягко отозвалась Катя, подходя ближе, принося с собой горчинку осенней дымности.       Галя, вдыхая — словно пробуя на вкус, — улыбнулась:       — Посижу. Только лампочки не выкручивай, я свечи зажгу. Чтобы было не ярко, а… как через этаж.       — Я люблю тебя, Лин. — Катя смотрела в глаза. Её взгляд вблизи был очень мягкий — словно тёплая майская ночь над степью.       — Я знаю. — В голосе Гали — улыбка и настоящее знание.       Кухня. Тепло. Полумрак. Катя села к столу, пока Галя зажигала свечи.       — Ты по вторникам после Гданьска — другая, чем по пятницам, — произнесла Галя, глядя не на Катю, а как бы в воздух.       Расставив свечи на длинном чёрном столе, она вышла из рассеянного круга света. Кате теперь лишь слышались осторожные, но уверенные звуки — посуда, шелест шагов; скоро к ним добавятся запахи.       — Ты права, — подтвердила Катя, когда перед ней появилась пиала с ароматным чем-то, ложка и мельница с перцем.       Галя села напротив. Ночь мерцала в её глазах — больших и тёмных, как на фресках с тенями богинь давно утраченных культов. И людей, что их писали, давно нет в живых — даже праха; а бессмертные улыбаются. Осторожное молчание ластилось не любопытством, а интересом.       — Она романтик, — всё той же кухне и ночи, а не Кате негромко поведала Галя. Помолчала. Добавила: — Самая романтичная из…       — Как ты?.. — Катя не досказала.       Блики огоньков свечей играли на их лицах, делая этот момент — и этих двоих — вне времени.       — Они в тебе отражаются. — Галя улыбнулась. — Ты — холодное зеркало. Я вижу в тебе отражения.       — Ну хоть не изменения. — Катя с нарочитым облегчением выдохнула и принялась за еду.       Галя помолчала.       — Отражения не меняют форму, только на время ложатся бликами — невесомым наполнением. Мимолётным, но… красивым.       — Она романтик, — помолчав, согласилась Катя.       — В ней есть то, что мне недоступно. Эта тяга…       — В тебе есть ты. Иначе не было бы нас.       В том, как Галя чуть склонила голову, читалось недоверие — лёгкая тень.       — А если она влюбится? Романтики, они…       — Обязательно, — мягко, но оборвала фразу Катя и качнула головой. — Но не в меня. Я слежу за этим.       Галя положила ладони на столешницу, словно удерживая плоскость на месте.       — Чувства иррациональны, — сказала она; сомнение прозвучало в голосе.       — И за этим тоже, — усмехнулась Катя.       — Ты уверена, что всё можно контролировать? — Теперь в голосе слышалась почти неприкрытая насмешка.       — Нет. — Катя подняла взгляд на отражение огоньков свечей в глазах женщины напротив и едва уловимо улыбнулась. — В этом и есть вопросы доверия.       — Но ты не доверяла — ты слушала.       Галя опустила взгляд на свою руку; в стекле окна ночь лежала как тёмная вода. Катя коснулась манжеты и едва провернула её — гравировка всегда сидит внутри, и если что-то грозит задеть, метка уходит ровно на «шесть часов» к пульсу. Большой палец находит край — и тело помнит протокол: вдох на четыре, выдох на шесть. Если нужно — удлиняет до восьми.       — Я не собираю людей, — негромко отозвалась она, отодвигая тарелку и мельницу с перцем, — я беру их дыхание. Так легче видеть, где им становится тесно. И возвращаю. Всегда.       — Ты обжигаешь, — сказала Галя, не шевельнувшись.       Катя протянула руку и накрыла её кисть ладонью.       — Меня часто считали холодной, потому что я говорила слишком коротко. Но длинные слова часто прятали пустоту. Я выбирала паузу.       Галя коротко кивнула; пламя свечи качнулось и выровнялось.       — Когда предметы щёлкают — значит, нашли паз, — продолжила Катя. — Люди — нет. Людям нужен зазор.       — Смелое заявление. — Галя смотрела на их руки — свою и Катину. Всё, что с ними происходило, — их выбор.       — Я боюсь ошибаться только в темпе — это единственная моя честная боязнь. Когда она смеётся, у меня проваливается пол на полсантиметра — и я иду медленнее.       — Ты не любишь, когда она смеётся? — Игра света отражалась в столешнице.       — Наоборот. — Катя отстранилась, убрала руку. — Обожаю. Власть без уважения — насилие. Моя власть — спрашивать вовремя и молчать, когда ответ — дыхание.       — Пойдём спать? Сегодня можно вместе. — Галя поднялась, взяла деревянную шпажку и, не задевая пламя свечи, подтолкнула тонкую каплю воска к центру чаши, чтобы воск не потёк по борту.       — Дождёшься? — устало выдохнула Катя. — Я хочу в душ.       Галя подошла, положила ладони на её плечи и, склонившись, коснулась лбом её лба; пообещала:       — Я всегда буду с тобой. Я твой дом и твоё проклятие.       — Дом — всегда сильнее, — отозвалась шёпотом Катя. — Проклятие — это просто слово для страха.       Когда Галя вышла, Катя тоже не стала задерживаться — помыла пиалу, оставила её на сушилке, погасила свечи.       Душ принял её без стыда и условий. Вода — мягким, тёплым, почти июльским дождём; казалось, стоишь — а тело парит. Ощущение усиливалось, если закрыть глаза.       Мысль о Ренате пришла вместе с невесомостью: она умеет жить так — будто едва касается земли, по-другому не умеет — и при этом до странного точно слышит своё тело. Первое считывают все вокруг как «романтику», второе доступно немногим. Не потому что спрятано — наоборот, Рената открыта как на ладони (вспомнить хотя бы ту самую хулиганскую встречу, когда я едва успела удержать местных админов от вызова полиции), — а потому что у всех разные фильтры. Та сцена и была иллюстрацией: кто-то увидел аниматора, другие — фитнес-«секси»-гёрл, третьи — наглую хулиганку; я смотрела на то, как она возвращает взгляд.       Она держала поле группы, когда сама была на грани. Это не игра — это профессиональный инстинкт: включить структуру, чтобы не развалиться. За это я уважаю.       В ней не было нарциссического «смотрите на меня». Там было «пожалуйста, не отпускайте меня в тишину». Я это слышу телом.       Опасность. Риск был двойной: превратить боль в шоу; попасть в зависимость от чужой аудитории вместо опоры на себя. В такие моменты у людей легко включается «героическая» поза — и потом очень больно платить по счёту.       Я же следила за границами: безопасность людей, уважение к площадке, её тело. Всё было в допустимом коридоре. Вмешаться — значило бы унизить её при свидетелях. Власть без уважения — насилие. Я так не работаю. Поэтому я дождалась конца и оставила Ренате выход. Это был мой способ сохранить её лицо.       Если бы вышло за коридор допустимого — я бы вступила жёстко и тихо: остановила, отвела тебя за кулисы, закрыла дверью шум. С чувством, но без спектакля. Моё «после» началось бы раньше.       Что во мне шевельнулось? Не жалость. Бережность. И интерес. Она очень живая. С живыми трудно — но ради живых стоит расставлять столы по линиям и проверять свет D50.       Рената смотрит не «как получилось», а как происходит. С ней можно быть увиденной в действии — без оценки. Я делаю — она свидетель. Это редкая роскошь: работать телом и голосом в самой тонкой настройке. Я держу — она дышит, и мы обе чувствуем эту связь.       Красота для нас — не в пике, а на границе, где ещё можно выбрать. Я всю жизнь предпочитала площадку между маршами лестницы, а не прыжок через перила. Я оформляю вход и выход, чтобы не ломало. Она слышит момент «до» и «после», и на этих двух нитях держится сцена.       И ещё — меня никогда не интересовала «романтика» как маскировка. Меня интересует, когда просят правдиво, а не «красиво». Рената так и просит. Это язык взрослых. Я отвечаю за то, что делаю её телу; она отвечает за то, что просит у меня. Так выключается стыд. Так контроль перестаёт быть насилием и становится службой живому.       Катя выключила воду. Вытираясь, подумала о том, что Рената просила «талисман». Идея пришла сама, простая и очевидная, и Катя улыбнулась отражению в зеркале:       — Точно. Тихий знак, без блеска. Пауза — на шнуре.       Она провела пальцем по внутренней стороне запястья, где обычно лежит манжета, и кивнула сама себе: не дубликат, не про меня — про её дыхание. Хорошая мысль — и ровно к делу.