До двенадцати свободна

      Вчера засиделись допоздна. Уже и те груши были не только приготовлены (и не только они, а заодно на скорую руку сварен сырный суп с грибами), но и съедены и даже посуда помыта, а Яна с Аней всё беседовали — о прошлом, о жизни, о настоящем.       О себе вопросы Яна мягко отводила, переводя тему на гостью. Сказала только, что Рафал продолжает учёбу в универе и в прошлом году переехал на «стажировку взрослой жизни» — с друзьями снимает квартиру. Что собак так и не полюбила, а кошек не заводит, потому что — как серьёзно пошутил сын — пока нет такой, «с хвостом и лапками», с которой можно оформить отношения юридически.       Аня — напротив — говорила охотно и много. Раскраснелась, сыпала подробностями, и в какой-то момент Яна поймала себя на знании: добрая половина — выдумка. Возможно, просто украсить, стать интереснее, важнее. И от этого становилось грустно.       Она не перебивала, кивала, устало улыбалась. Взглядом выискивала в лице гостьи ту «маленькую панду» — едва заметные черты, — но их почти не осталось: взрослея, Аня всё явственнее становилась копией матери. По сути, напротив сидела юная проекция Ангелы — тот же тембр, те же сменные улыбки, то же постоянное оценивание во взгляде. Это выбивало Яну из эмпатии и, вообще говоря, из равновесия.       — Сначала мама говорила, что мы в гости на несколько дней. — Аня рассказывала свою версию событий двухлетней давности. За всё время, что они прожили «семьёй», она лишь пару раз гостила у отца — редкость, почти всегда заканчивавшаяся неприятными разборками. — И это был, наверное… я не помню, месяц бесконечного праздника. Каждые выходные — аквапарк, макдак, кино. Она тогда сказала, что ты уехала к своим родителям в Питер. Я рисовала для тебя дневник, чтобы ничего не забыть и потом рассказать, когда приедешь. Я что-то начала понимать, когда она привела меня в другую школу. Я не хотела там учиться. Мне там всё не нравилось. Я хотела к тебе. Сказала ей, что мне плохо — и началось. Она каждый день нудила с утра до вечера, как ты меня бросила. То есть нас с ней. Что ты выгнала нас из квартиры, а она просто не говорила мне раньше. Тут ещё бабушка приехала — подхватила.       Аня занятно изобразила делано-дребезжащий голосок матери, умирающей от негодования и гневной любви:       — До-о-оченька! Ан-ге-ло-чек! Натерпелась!       И это было бы смешно, если бы не было так грустно. Яна прекрасно помнила и эту тираду-триаду, и то, что следовало дальше: гневно-ноющий поток слов, где Ангел за минуту превращался в бестолковую дуру, которой «все пользуются».       Под «все» в итоге оказывались Яна с сыном, а под «пользоваться» — обычная жизнь в партнёрстве. Оно ж понятно: не для того «милая людям» Людмила рожала в муках ангела, чтобы тот потом жил человеческой жизнью; ангел призван служить матери — святой и единственной.       Поймав себя на мысли, что сама начинает источать яд, Яна выдохнула и провела ладонями по лицу. После общения с пани Людмилой всегда казалось, что ты с ног до головы уляпана невидимой холодной слизью. Даже сейчас, спустя время и расстояние, этот слой на мгновение обозначился.       Яна встала, тщательно помыла руки и кружки. Налила свежего чаю.       — А потом я однажды сбежала, — продолжила Аня. — Уже через год. Приехала к нашему дому… ну, к тому, где мы жили вместе. Помнишь? Я думала, ты там. И что они наврали. Ты не могла быть такой, как они говорили. Но дверь открыли чужие. Беременная тётка и нервный муж. Не орали, но были такие… противные. Только повторяли, что твоих контактов никому не дают, и смотрели, будто я бомж. После этого я проколола бровь — моя первая штанга. Мать разрешила вернуться в старую школу, если я сама буду туда ездить. Мы тогда от отца переехали в другое место. Я стала жить неделю у неё, неделю у него — и даже не знаю, что хуже. А в школе… Лучше бы не возвращалась. Помнишь Оливку? С первого класса дружили?       Яна кивнула.       — Она первая предала. Вся такая крутая стала, звезда. Сказала… «ты толстая». За ней подхватили другие… — Аня помолчала, отвернулась, сказала уже в сторону: — Я потом в старую-новую школу вернулась.       — Сочувствую, — искренне произнесла Яна, но поймала себя на неприятной честности: в первую секунду и она отметила лишний вес — как ни расписывай бодипозитив, от вида рыхлой подростковой фигуры легче не становится. Одно дело — живые, разные тела; другое — когда это уже про нездоровье.       Чтобы разрядить, Яна спросила:       — Что нравится? Чем увлекаешься?       Аня замялась, потом нехотя ответила: идеальный день — ничего не делать, заказать пиццу и залипнуть в инсте. «Только все обычно орут и ещё гонят: выйди куда-нибудь», — а ей не хочется.       — Да и зачем? — фыркнула она. — Чтоб мать с этим своим… — не договорила.       Пошли рассказы о «прогулках с друзьями» — может, придуманных, а может, настоящих, но таких, к которым у Яны наверняка нашлись бы вопросы. Яна взглянула на часы и решила: пора спать. Впрочем, вопросов больше возникло к себе. Дорого и больно было видеть в Ане тень женщины, которую недавно совсем, но очень сильно любила, — те же жесты, поворот головы, чужой тембр в голосе. Девчонку было искренне жаль, но одновременно внутри поднимался протест от одного намёка на «жить здесь». Яна отказывалась брать на себя вину за действия Ангелы, и, стыдно признаться, Аня была ей неприятна. Очень. А если дать делу официальный ход… Лучше даже не додумывать. И всё же оставить как есть — тоже нет: это как пройти мимо тонущего. Кто-то, конечно, выплывает и потом рассказывает, как это было; но чаще наглатываются мутной воды и дрейфуют к мелководью, где ни жизнь, ни смерть — пограничное прозябание.       Решив, что утро вечера мудренее, Яна постановила: спать. Было глубоко за полночь. Аня в приподнятом настроении ещё долго приглушённо чатилась в соцсетях. Яна — с тяжёлым сердцем — не могла уснуть, пока наконец не отключилась.       А утром, в семь, раздалось треньканье домофона.       Очень-очень давно на одном из первых «нормальных» компьютеров у Яны стояла залипательная игра Zuma Deluxe: лягушка плюёт шариками в змеящуюся цепочку таких же шариков, чтобы разбить. Пани Людмила внешне всегда напоминала ей ту лягушку — такая же вертлявая, без шеи, плюющаяся словами, которые если и складывались в конструкцию, то лишь затем, чтобы потом обрушиться с бóльшим эффектом.       Впускать её в квартиру не хотелось, но и не впустить не было решением. Всё-таки пожилая женщина, хоть и с выкрашенными в нелепо-красный цвет губами.       Яна только предупредила:       — Аня спит. Не напугайте.       Однако Аня уже была на ногах — видимо, тоже слышала домофон и просто ждала, пока Яна впустит неурочных гостей. Когда же Яна аккуратно защёлкнула замок на входной двери, Аня появилась из гостиной в длинной старой футболке, в которой спала и которая никак не могла в силу размера скрыть богатство её форм. Глянула на бабушку, на Яну, ещё раз на бабушку, зевнув, басом произнесла:       — А, это ты, — и, потягиваясь, пошла к туалету.       Не дав Яне опомниться, пани Людмила горячо, с нетерпением оскорбилась и задребезжала вслед:       — Как ты выгля-дишь? Как ты себя ве-дёшь?! Ты меня просто позоришь!       Дальнейший набор слов и интонаций Яне был неприятно знаком: всё это легко складывалось в предположение, что бабушка искренне оскорблена и задетa, но у них это обычный диалог — как «с добрым утром», только в ином семейном стиле.       — От-стань, — с очередным зевком отозвалась Аня из туалета.       Из спальни Яны зазвонил будильник.       Когда она вернулась, на ходу собирая волосы в узел, пани Людмила с видом городового обходила гостиную. Привычный порядок ломали разложенная софа с мятой постелью и скомканные в кресле Анины вещи.       Заметив Яну, пани Людмила ядовито поинтересовалась:       — Надеюсь, ты ничего такого с ней… не говорила?       Дребезжание в этом голосе, может, и было настоящим, но Яне всегда слышалось фальшью — попыткой придать себе трагичную ауру слабой жертвы, отважно несущей «нелёгкую судьбу». А слова… В памяти щёлкнула Zuma Deluxe: шарики, летящие, чтобы разбиться с занятным глиняным звуком.       Оставив дурацкий вопрос без ответа, она прошла на кухню. Налила воду в чайник, поставила. Достала аэропресс, засыпала помол, довела ритуал до автоматизма. На столе появились сливки, мёд и овсяное печенье. Для разговора — достаточно; на большее её гостеприимство не распространится. Оно и так непростительно затягивается.       — А чего это ты сразу прячешься? — потянулась следом пани Людмила, но остановилась в дверях. — Значит, есть что скрывать.       — Ну… разве что диктофон, — ответила Яна. — Чтобы потом предоставить полиции. Все факты — начиная с ваших репетиций.       У женщины забегали глаза. Взгляд зачем-то зацепился за аэропресс. В повисшей паузе стало слышно, как в ванной зашумела вода — видимо, Аня решила принять душ.       — Что-то она у тебя совсем как дома, — отметила пани Людмила.       Яна пожала плечами:       — Гигиена — базовая потребность. Зачем вы приехали?       Пани Людмила гордо, как перед выходом на трибуну, вскинула голову, насколько позволяла сутулость, и выдала:       — А ты думала, мы тебе Анечку отдадим? Мы её кое-как от тебя вырвали…       — Стоп, — решила погасить в корне Яна. — С лозунгами и митингами — к администрации, пожалуйста.       Но не тут-то было.       — Ты-ы!.. — с рёвом идущего на взлёт боинга начала пани Людмила.       — Стоп! — резко скомандовала Яна и так же громко добавила: — Или я вас выставлю.       Вместо форсажа боинг включил бьющее по ушам дребезжание:       — Как ты выставила мою дочь с ребёнком? Попользовалась — и бросила!       — Про колдовство ещё забыли, — не удержалась от усмешки Яна.       Пани Людмила подхватила любимое:       — Не забыла! У меня твои чёрные свечи сохранились! И сообщения, между прочим!       — Дурной сон. — Яна покачала головой, на секунду закрыла глаза, но картинка не исчезла. Зато в кухню вошла Аня — всё в той же футболке, едва прикрывающей трусы и тяжёлый низ, но с полотенцем на голове.       — Вас даже в ванной слышно, как вы орёте, — сказала она привычно, будто её это не касалось и ничуть не удивляло.       — Аня, оденься уже, пожалуйста, — заряженно сказала Яна. — А вы, пани Людмила, либо перестаёте голосить, либо ждёте нас на улице. За углом с семи открыта пекарня — там можно выпить кофе. Сейчас мы собираемся и едем в соццентр, где вас я передам дежурному соцработнику вместе с хронологией и пояснениями — и надеюсь… Ане реально нужна помощь. Я могу помочь только так.       — Чем? — агрессивно взвилась Аня. — Сдать в приют? Это помощь? Я к тебе приехала! Я думала, ты!..       Она сорвалась с места и бросилась в комнату, где, судя по звукам, неуклюже принялась одеваться.       — А ты как думала? — торжествующе, глядя на Яну, крикнула ей вслед пани Людмила. — Она и не на такое способна. А вы точно в разных комнатах спали?       — Идите к чёрту! — рявкнула из комнаты Аня. — Обе! Я всё равно с вами жить не останусь!       — Именно об этом я и говорю. — Яна подняла голос так, чтобы тоже слышали обе. — У меня ты оставаться не можешь. Ни юридически, ни морально, ни вообще никак. Домой — я бы не советовала, но это ваше частное дело. В твою школу, к психологу, я сообщу — обязана. А сейчас у нас два варианта: либо мы спокойно втроём едем в соцслужбу, либо я вызываю их выездную группу. Второе — хуже. Гораздо. — Она сбила тон на пол-уровня и добавила: — Особенно учитывая порнографические фантазии твоей бабушки.       Яна нарочно назвала намёки пани Людмилы именно тем словом, смысл которого та в них вкладывала. Она тут же картинно схватилась за сердце: «Я?! Никогда!»       Аня в комнате разрыдалась в голос.       Когда Яна проходила мимо в спальню переодеться, Аня сидела на полу, уже в штанах, и выворачивала толстовку наизнанку.       Странные звуки и топот раздались, едва Яна скрылась за дверью комнаты. Но она спокойно, не торопясь, сменила пижаму на строгие брюки и свитер. Когда вышла — дверь в прихожей была распахнута, а обуви и верхних вещей Ани и пани Людмилы не наблюдалось. Только внизу громко хлопнуло.       — Отлично, — сказала Яна в пустоту, закрывая замок. — Тогда — школа и соцслужба. По форме.       Контактов Ани по понятным причинам у Яны не было и быть не могло, но та говорила, что её несколько раз переводили туда-обратно между двумя школами; одну из них Яна знала — и её там знали. Не факт, что психолог уже на месте: без десяти восемь. Яна набрала секретариат. Бодрый девичий голос подтвердил: психолог будет с восьми, да, всё та же пани Малгожата. Яна попросила передать, чтобы та связалась, как только сможет — точнее, срочно: вопрос важный.       Затем звонок в варшавскую соцслужбу — городской центр помощи семье. Коротко изложила ситуацию: самовольный уход Ани в Гданьск, утренний уход с бабушкой и текущее неизвестное местонахождение; попросила зафиксировать обращение и передать контакт школьному психологу по месту учёбы.       Уже после этого, мысленно прикинув, какую из двух коллег-адвокатов «осчастливить», Яна набрала Паулину. В 08:20 та наверняка на ногах, хоть могла быть недоступна. Но ответила сразу. Выслушав сначала факты, а затем «отчёт о проделанной работе», Паулина подтвердила: всё верно; желательно лишь добавить хронологию на одну страницу, без прилагательных — время ухода, кто был, кому звонила, скрины. В остальном, даже если безумная бабушка сейчас потащит Аню в полицию «признаваться» в том, чего не было, у них уже есть с чем работать — а лучше того, при необходимости можно выступить со встречным заявлением.       — Но понимаешь… — Яна только сейчас поймала, что именно болталось внутри и царапало. — Это выглядит как подстава. Вчера она звонит про какие-то вещи, говорит, что ребёнок будет здесь с экскурсией, спрашивает адрес — и я, как дура, его сообщаю. Будто с экскурсии кто-то подростка отпустит.       — И в тот же вечер она у тебя. — Паулина усмехнулась. — М-да. Некрасиво. И я всегда говорю, что жалость — удобная дверь в ад.       — Но это же просто… человечность, — неуверенно отозвалась Яна. — А как иначе?       — Так и запишем, — каким-то каллиграфическим голосом произнесла Паулина, но в итоге смягчилась. — Держи меня в курсе. Дверь — закрытой. Если вернутся — все разговоры только на площадке или в ином нейтральном месте, не в квартире. А если девочка опять появляется ночью на пороге — вызываешь экзорциста… Шучу.       На шутку в голосе не было и намёка, но Яна всё равно усмехнулась, чувствуя позвоночником тонкую стайку мурашек. Подтвердив: «На связи» — и поблагодарив за ускоренный сеанс юридическо-психологической поддержки, она переключилась на входящий от Малгожаты — психолога из первой Аниной школы, с которой Яна была лично знакома и в тёплом рабочем контакте. Разумеется, Малгожата знала про их семейную карусель и передавала служебные заметки в новую школу Ани; но обе понимали, как легко факторы складываются не в пользу ребёнка и как быстро теряется нить.       — У меня есть одна коллега, — сказала Малгожата после уточнения фактов, — частная практика плюс смены в подростковом кризисном центре. Не фея, чудес не обещает, но я видела случаи, когда одной встречи хватало, чтобы вернуть землю под ногами. Могу дать контакт.       Органайзер в этот момент блеснул напоминанием о встрече через полчаса. Не прерывая разговора, Яна ткнула в приложение — вызвала такси «к подъезду, без звонка». На экране мелькнуло новое уведомление: от Малгожаты пришли имя, телефон и почта той самой «не феи», с короткой пометкой «настраивает рамку и отдаёт дальше». Яна поблагодарила и отключилась.       И только потом, пока машина ехала по мокрой Грюнвальдской, Яна собрала себя в единый контур: три пункта в блокноте — тема, цель, итог. И мысленное признание: работа снова спасает. Только она даёт опору — расписание, чек-листы, понятные переходы из пункта А в пункт B — и вместе с тем хрупка, как карточный домик: достаточно одного удара по репутации, и конструкция рухнет. «У специалистки по семейному праву связь с несовершеннолетней дочерью её бывшей женщины» — звучит бредово, но никогда потом не отмоешься. Особенно в текущем патриархальном обществе.       И самое гадкое, что здесь всё складывается в прямую, смертельную линию: попытку помочь «доброжелатели» типа пани Людмилы моментально объявят «подозрительной заинтересованностью». А сама Аня считывает любую «форму» как предательство: в её мире одно «я тебя любила» даёт право жить в близком контакте вне правил — плевать, чем это обернётся для тебя. Уйти в сторону, обрубить связь — не решение; это как платочком прикрыть бомбу с часовым механизмом. Она всё равно рванёт, просто ты до времени не будешь видеть обратного отсчёта. Такое себе удовольствие.       Поэтому доверие — только формам, протоколам и нейтральным площадкам, а не чувствам.       Перед началом встречи Яна написала «не фее»: представилась, кратко обрисовала ситуацию Ани, уточнила, что не её опекун, и попросила о контакте. После этого словно сменила режим — выключила личные истории и вошла в рабочий контур.       К одиннадцати, по завершении раунда, желудок напомнил, что со всеми этими передрягами маковой росинки не видел сегодня и если так дальше продолжится, то он подключит головную боль с раздражительностью.       Яна прикинула: дальше — несколько видеоконсультаций, фактически весь блок онлайн. Вот только возвращаться домой сейчас не хотелось — там ещё стояло эхо утренних эмоций. Решение сложилось само: пока просто вернуться в свой район и зайти на ланч в кафе клуба.       И вот она — другая жизнь в красках, чувствах, эмоциях, которые не стремятся тебя разрушить или задушить долгами, напротив — дают чувство полёта.       — День… добрый. — Рената моргнула. В её глазах Яна успела увидеть весь мир — красивый космос. — Мне… снова бежать.       Она поднялась. Вернее, соскользнув с высокого табурета, стала чуть ниже.       — Для инструктора из фитнес-клуба это нормально, — ответила Яна, чувствуя себя последним сухарём в этой своей невозможной логичности.       Рената улыбнулась. Красиво. Мягко. Мечтательно.       — А и правда. Вечное движение.       Но в уголках глаз всё же прятались слёзы. Солнце? Ветер?       Яна оглянулась — не предложить ли ей нелогично отложить побег? Затем вернулась взглядом, поняла, что не предложит: расписание — это святое, особенно у тех, кто учит тело держать ритм.       — Я хотела сегодня занести текст, но насыпалось непредвиденное, и я забыла, — честно призналась она, вспомнив разом обещание, Аню и «милую людям» ядовитую старуху.       — Я им сказала, что не приеду. — Рената приняла у бариста высокий стакан, отступила на полшага. — Но не уверена, что выдержу и не приеду.       — Осторожно, — предупредила Яна, кивая на людей у Ренаты за спиной.       — Спасибо. — Та снова улыбнулась и, оставив дежурное «милого дня», сбежала.       Глядя ей вслед, уже за пределы видимости, Яна всё ещё держала в себе тонкий шлейф другой жизни — тёплой, чувственной, где люди позволяют себе влюбляться, смаковать затейливые смузи и говорить фразы без оглядки на здравый смысл.       «Клубная карта-а, — пропела память шёпотом, как драгдилер на углу. — И это, детка, вовсе не только про спорт».