До двенадцати свободна

      Нет, домой Яна не приползла — этот режим активируется завтра, а сегодня она долетела на крыльях. Тело получило честный стресс, мысли — тоже. Сначала они ещё метались между «как меня угораздило?!» и «как же хорошо меня угораздило!», а потом выдохнули и улеглись.       В Варшаве тот же класс по BodyCombat шёл тише. И да, Рената права: Яна ходила туда по той же причине — выплеснуть сдержанные эмоции и перегруз. Тогда давило не только в работе, но и в личном. Сегодня Яна выбрала его по двум причинам: знакомая нагрузка (в следующий раз нужно закладывать поправку на тренерский стиль) и потому что после встречи с Аней и утренней дозы яда от пани Людмилы, от всего этого свалившегося на голову прошлого не просто хотелось рвать и метать, хотелось «разрушить мир до основанья, а затем…». Яна сполна получила желаемое.       «И ещё роскошный бонус после, — мысленно хвасталась парку и всем встречным прохожим с их собаками. — Тело звучит как музыка».       Какое именно произведение — она бы не сказала, но точно красивое: от воздушной лёгкости к тёплой тяжести, вполголоса. Улавливая этот мотив в каждом шаге, Яна одновременно спешила и не спешила домой. Воздух — влажный и свежий, как первая нота после паузы. Окна домов светят по-семейному, немного романтично. А ещё, хвала осенним листьям и матовым фонарям, сегодня никто не дожидался её у подъезда, топчась по этим самым листьям в свете этих самых фонарей. Тишина. В подъезде — тоже. И на всех трёх этажах. Лифта нет — сегодня собственные невесомые шаги играют ей аккомпанемент.       Войдя в тёплую тень квартиры, Яна закрыла дверь, прижалась к ней лопатками и дала глазам привыкнуть: по полу наискось легла диагональ фонарного света, и тишина зазвучала — глухо, успокаивающе.       Днём это пространство казалось отчуждённым: она пришла «только поработать», а через минуту уже шла генеральная уборка — стереть даже тень незваных гостей и событий. Сейчас — будто другая сцена: они с квартирой смотрят друг другу в глаза, как примирённые влюблённые после ненужной ссоры.       — Мне хорошо, — сказала Яна негромко.       Квартира промолчала как умела — теплом, родным запахом и мягкой паузой, в которой можно стоять, дышать и никуда не торопиться.       Яна сняла плащ, оставила обувь у тумбы и босиком прошла по квартире, включая негромкий свет: тёплая лампа под полкой на кухне, молочный торшер в гостиной, ночник в спальне — ровные островки тишины. У двери перевела смартфон в «беззвучный» — оставила за собой право на собственный вечер.       Мысли об Ане, Ангеле и их бабушке весь день то прорывались с боем, то пытались просочиться тонкой струйкой, но Яна вовремя ловила их и отводила в сторону. Сейчас — была финальная попытка. Отклонена.       Впрочем, ни сама Аня, ни пани Людмила после утреннего побега так и не объявились. Номера Ани у Яны не было; бабуле она не позвонит и под страхом смертной казни. Мысль набрать Ангелу каждый раз осыпалась — от одной лишь перспективы снова угодить в паутину эмоций, обвинений и жалоб.       Разговор с «не феей» — Галиной — оказался скорее нейтральным, чем утешительным: без лишнего оптимизма, но с намеченными границами и направлением, в котором предстоит работать. Обсудили возможность встретиться в пятницу на следующей неделе втроём с Аней — если получится. О большем — завтра. Хаос личного порядка тяжелее любого чужого: он поднимается всякий раз, когда память приносит смесь Аниных «я ждала тебя» и той девочки из прошлого. Вина, обида, досада — и горькое знание, что ничего уже не изменить, — сжимали грудь стальной петлёй.       Срываться в оправдания бессмысленно. Прошлое не редактируется. Поэтому Яна выбрала самое честное из доступного: выгнать электричество из тела на тренировке — и не промахнулась.       Теперь даже дома, когда горячая вода в ванной заглушала остаточный шум, в ней жил крошечный момент из тихой студии, где море не звучало — его чувствовали; как будто внутри вкрутили лампочку неяркого, тёплого света. И мысль о Ренате возникла не как картинка, а как оттенок — мягкий, лучащийся.       О чём она думала, эта немного странная женщина, в зале, когда уже собирались уходить? Яна помнила взгляд и отказывалась додумывать — всё равно не угадаешь. Но вопрос, упрямый, оставался: и всё-таки — о чём?       — Что мы могли бы? — Из зеркала сквозь сгущающийся пар на Яну смотрела слишком серьёзная, слишком логичная, «неслучайная» юристка. Тёмные глаза, красивые волосы; остальное — намеренно обычное, то самое «лицо доверия», от которого клиентам спокойно: их конфликт в надёжных руках.       Яна отступила на шаг. Не отпуская мысленные образы, свой и Ренаты, стянула с себя спортивные вещи, бросила в барабан машины и щёлкнула режим «спорт». Затем собрала волосы в тугой узел.       — Возможно, красавица Рената в тот момент тоже прикидывала: что в стирку, что на ужин, не забыть бы счётчики… И скоро опять перевод часов со всей этой свистопляской, — бросила она зеркалу через плечо, закрепляя шпильку. Отражение растворилось в тумане, когда Яна шагнула в душевую нишу.       Вода приняла сразу, без переговоров. Первые тридцать секунд — горячее, почти до покалывания: прогреть всю себя после тренировки. Склонив голову и позволив себе просто быть, Яна ощущала, как мышцы под струями отпускает и где-то между ними заодно выключается внутренний комментатор. Остаётся лишь тишина. Или нет — остаётся шум воды: он глушит остатки утренних голосов. Плитка за спиной тёплая, ладони скользят по телу — гель, чистый, «умный», как она любит. Кровь в руках возвращается из боевого режима в бытовой: тепло до кончиков пальцев, сердце подстраивается под ровный ритм воды. Мысли пытаются снова нырнуть в «а если…», но волна диктует: вечер, закрыто.       Ещё минута — и вода чуть прохладнее: ободрить кожу, закрыть долги, собрать мысли. Последние три выдоха — длинные, до тишины в груди. Кран в ноль. Капли — как точки в конце предложения. Как же легко и неожиданно они иногда превращаются в запятые, многоточия и прочие комбинации.       Встреча с Ренатой на тренировке в планы не входила, но Яна соврала бы, сказав, что не обрадовалась этому совпадению. Случайность? Конечно. Но уж слишком закономерная для последних двух дней.       С тем же ощущением «закономерной случайности» всплывали и Ангела, и Аня: не визитёры, а тестовая комиссия. Выпускной экзамен по теме «доверие». Пятая лекция цикла как раз про это — и самая слабая. Остальные четыре Яна написала на одном дыхании: прогнала через редактор, доправила руками — живые тексты. Пятая выверена до запятой, звучать будет безупречно, но она мертва: набор правильных формулировок, которые можно читать как «отче наш» — веря в силу ритуала, но понимая, что юрисдикция у этого «отче» не здесь.       С доверием — схожая история. В профессии без него никуда: клиенты опираются на её репутацию, знания и опыт. В личном те же «знания и опыт» оборачиваются против неё. Яна честно пробежалась по памяти: были попытки знакомств — случайные и целевые, — половина схлопнулась после первой встречи, остальные не дожили до третьей. Во всех этих эпизодах причина одна: люди начинают звучать как отголоски Ангелы. Или — это Яна в каждой новой встрече выискивает нездоровые паттерны. Спасибо той самой «настоящей» — и любви, и женщине, — в которую она верила и где упорно не замечала теней, даже в кромешной темноте.       Да, сама дура: долго и старательно раскрашивала пустую оболочку — действительно жадную до выгод, а не до смысла — в «человеческие» цвета. В результате лекция есть, слайды есть, кейсы тоже, а живого нерва в тексте нет: его начисто вытравила «пустышка».       — Стоп, — вслух напомнила себе Яна, — прошлое — в прошлом, без суда и апелляций. Иначе эта вода будет толочься бесконечно в виртуальной ступе — по кругу, и осадок всё горче.       Для наглядности память подкинула кадр: бабушка из их подъезда в детстве, та, что жила на первом этаже и ходила в вязаном берете даже летом. Вечерами она сидела на лавочке и бубнила одно и то же — предъявы к людям, которых давно нет в живых. Страшный замкнутый водоворот слов — бесконечный цикл бессмысленных обид.       Завернувшись в полотенце, Яна погасила свет в ванной и вернулась в спальню. Освобождённые от шпилек и резинки волосы подарили новую волну облегчения. Мыть эту гриву — отдельное мероприятие, не на сегодня. Сегодня — только расчёсывание: медленные, монотонные проходы от корней к концам, прядь за прядью — её личная оригинальная медитация, которая всегда приводила в порядок и мысли, и чувства, и, насколько возможно, мир.       Вооружившись массажной щёткой, Яна устроилась удобнее: мир в хаосе — работы впереди много.       Улыбнулась своему странному чувству юмора — тому самому, что едва не зафиналило знакомство с Ренатой ещё на стадии приветствия. Чуть склонила голову вправо и повела щёткой по волосам — вслед за движением поднялась волна уступчивого тепла. Спустя некоторое время движения вошли в ритм, приятность обернулась потоком, мыслительный шум улёгся. Ему на смену пришёл неровный список пунктов-вопросов: «Страшно, что в Ренате я пока не вижу тревожных признаков… Это потому, что не рассматриваю её как потенциальную близость? Или снова отказываюсь видеть?»       Яна склонила голову влево и прошлась щёткой по другой стороне — поток приятного порядка удвоился, вместе с ним подтянулись баланс и гармония.       «Рената уже дважды назвала себя психом, — вспомнила Яна и слабо улыбнулась. — Пожалуй, подтверждаю, если речь о высокой, непосредственной эмоциональности. История со смартфоном в кафе, её вечное «мне бежать»… И всё же сегодняшний вечер релакса показал другую сторону — ту, что добавляет равновесия. Причём и релакс у неё тоже эмоциональный, как… музыка».       Где-то в тишине всё это время упрямо ворчал виброзвонок: короткий рывок — пауза, ещё рывок — пауза. Яна его сначала не замечала, затем намеренно игнорировала, но он всё равно достучался, как вода в известной китайской пытке.       — Надо было не просто заглушить, а выключить, — констатировала Яна. Мысли нехотя переключились на предполагаемый источник шума: скорее всего, Ангела по поводу утреннего инцидента, не дождавшись хоть какой-то реакции со стороны Яны, решила позвонить, как и полагается — поздно вечером.       Яна отлично знала все её приёмы: сначала будет жалоба, затем другая, которая перейдёт в обвинение. Цель — раскачать эмоционально, чтобы потом тебе же предъявить «истеричность». Метод массового применения, увы.       «А я — редкий кейс: развели не как слабую женщину, а как добросовестного контрагента, — грустно отметила Яна. — Кстати, у Ани та же манера, которую в случае Ангелы я поначалу не распознавала: не хватило опыта. Это не черта, скорее способ. Сначала — признание в любви, затем — мягкая обременяющая оговорка, и ты на крючке. Механика проста: я же тебя люблю — значит, ты мне должна. Аня это буквально кричала здесь вчера и сегодня утром. Да и сам крик…»       Чтобы не продолжать мысль, Яна поднялась — идеально расчёсанные волосы укрывали плечи и спину тёплой шалью. Говорят, эта роскошь досталась ей вместе с именем от маминой мамы. В детстве ей бесконечно повторяли, какая бабушка была «настоящая»: служила в милиции, то есть стояла на стороне тех, кого нужно защищать. Со старых снимков на маленькую Яну смотрела почти мадонна: спокойная уверенность и женственность в каждой черте — в том, как она смотрит, как сомкнуты губы; каштановая волна волос красиво перекинута через плечо.       Бабушка умерла от пневмонии, когда маме было тринадцать. На тех фото ей тридцать пять — она моложе нынешней Яны.       — И мы правда внешне очень похожи. — Постояв у зеркала, мысленно соотнося отражение с фотографиями, Яна видела не мадонн, а двух земных женщин с разными судьбами. Потом всё-таки отвлеклась на очередной вибровызов.       Звонка от этого абонента она ожидала сейчас меньше всего, и сердце неприятно кольнуло предчувствием.       — Да, Рафал…       Он не дал закончить:       — Мам, привет, извини, и… В общем, мне срочно нужен твой… твой совет: кажется, я подписал в коворкинге смешной, но вполне настоящий регламент, где «конфиденциальной информацией» считаются ещё и фото с видимым паролем Wi-Fi на доске. Я выложил сторис с нашим мемом про дедлайн, а на фоне — этот пароль. И мне сейчас прилетело письмо со штрафом на сто злотых за разглашение тайны пароля. Это вообще правда? Или они шутят?       Яна на секунду прикрыла глаза. Мелькнула мысль, что она тоже уже псих, как Рената, если даже в звонке сына предчувствует неладное. Собрав себя в привычную иронию, ответила:       — Если бы шутили, приложили бы смайлик. Смотри: это не штраф, а договорная неустойка по внутреннему регламенту, который ты принял галочкой. Юридически — условно жизнеспособно, но взыскание сомнительное: ущерб не доказан, пароль, вероятно, уже сменили, а твоя сторис — удалена?       — Уже, — поспешно. — И я извинился в директе.       — Отлично. Тогда протокол простой: короткое письмо на почту администратора. Формулировка: «Удалил, принёс извинения, готов компенсировать фактические затраты на смену пароля (если были), прошу неустойку не применять как несоразмерную и превентивно исчерпанную». И добавь: «Готов провести пятиминутный ликбез для резидентов, как не попадать в кадр с доской». Это их любимое слово — «ликбез».       — Мам… ты лучшая.       — Знаю. И пароль на доске — это как пин на лбу, сын. Его не фотографируют. Даже если очень смешной мем.       Хохотнув нарочито детским «я больше не буду», Рафал отключился. Вместо него на экране высветились несколько пропущенных с разных незнакомых номеров и три от Ангелы — четвёртый развернулся прямо на глазах. Смартфон, казалось, завибрировал от негодования, а не от входящего.       — Чего ты хочешь? — не сдержалась Яна, нажав «ответить».       — Аня пропала! — понеслось в ответ негодование без предисловий. — Она опять у тебя? Она сбежала перед отправлением…       — Нет! — Яна перебила, вспыхивая мгновенно, и вопреки всем своим принципам повысила голос: — Я не понимаю этой вашей активности. Тебе скучно? Позвони маме, повеселитесь!       Однако и Ангелу было не остановить:       — Она сбежала от мамы из поезда! Это ты понимаешь?!       Яна оборвала соединение — как отдёргивают руку от горячего. Вот только ожог всё равно успел взяться и теперь пульсировал смесью испуга и попытки прогноза, насколько это серьёзно.       Следующий входящий от Ангелы она сбросила и — несвойственно себе — мысленно отправила абонентку в пешее эротическое.       «Аня сбежала из поезда…» — донеслось издалека.       Часы показывали 21:45.       Яна прикинула, что телефон в тихом режиме с восьми — с того момента, как она вернулась домой: до этого истерик не было. Значит, виброканитель началась, пока она была в душе, и продолжилась, пока она приводила мысли в порядок, расчёсывая волосы.       — То есть они весь день шатались по городу и только в темноте решили ехать обратно?       В ленте пропущенных в основном фигурировал незнакомый мобильный; внимание Яны гораздо больше зацепили три последних вызова с «городского». Мысленно горячо и глупо желая, чтобы это был спам, она нажала на «перезвон».       Нерекламное происхождение номера сразу же подтвердила надпись, возникшая на дисплее под анимацией соединения, а затем незнакомый мужской голос деловито произнёс:       — Комиссариат полиции, дежурный, слушаю.       — Добрый вечер. — Стараясь не произнести слово «добрый» с иронией, Яна представилась: — Меня зовут Яна Канн. Мне звонили с этого номера.       — Да… да, — подтвердил дежурный, видимо сверяясь с какой-то своей записью. — У нас находится несовершеннолетняя Анна. Девушка указала ваш номер как контакт взрослого. Доставлена патрулём после инцидента у магазина Żabka. С её слов — она из Варшавы. Фамилию и данные родителей называть отказывается. Вы понимаете, о ком речь?       Пока он говорил, на фоне слышались умноженные акустикой звуки открывающихся и закрывающихся дверей, голоса, где слов не разобрать, разрозненные электронные сигналы. Всё вместе складывалось в картину дежурной части — живой, но обезличенной машины.       — К сожалению, да, — честно ответила Яна, стараясь оставаться в потоке разговора, как бы ни хотелось отвлечься от него куда угодно. — Что от меня требуется? Сразу уточню: я не её опекун.       Дежурный произнёс короткое «э», затем добавил:       — Тогда… с вашей стороны только контакты законных… э… опекунов или родителей. Их телефоны, фамилии. Это всё.       Разумеется, Яна знала это и без слов дежурного: никаких прав, кроме как сообщить нужные данные, у неё сейчас нет. Третьим лицам несовершеннолетних не передают — точка. Час поздний, значит, на ночь Аню либо оставят в комиссариате под присмотром до прибытия опекуна, либо отправят в Policyjna Izba Dziecka — тихое служебное место, где ребёнок может спокойно переночевать. Физически там ничего дурного не произойдёт, а вот морально — хуже, чем сейчас, придумать трудно.       Перед внутренним взглядом всплыли бесконечные, безличные коридоры казённых служб и та самая «маленькая панда» из прошлого, которую Яна запомнила перед расставанием. И эту картинку не могли перебить ни вчерашняя сцена с новой ужасной Аней, ни утро, отравленное ядовитыми намёками пани Людмилы.       — Могу я приехать и поговорить с ней? — спросила Яна, едва выровняв голос. — Как она себя чувствует? И что именно произошло?       — Приехать можно, но не обязательно, — как-то равнодушно ответил дежурный; интонация ясно давала понять: официальных прав у Яны нет. — Спокойная. По событию: повреждена витрина, пострадавших нет.       Яна помнила, что в начале прозвучало что-то про магазин Żabka, но общая картина не складывалась. Она переспросила — жёстче:       — Какая витрина? Кем повреждена? Скажите толком.       — Аней, — ответили без пауз, ровно. — Камнем. Скрыться не пыталась. Ничего не украла. Просто разбила и села ждать.       — Ясно, — выдохнула Яна, понимая, что пока ничего не понимает, но разберётся на месте. — Я выезжаю. Запишите контакты матери, — продиктовала имя и номер. — И да, она из Варшавы.       С той стороны подтвердили:       — Принято. Хорошо, приезжайте, представьтесь дежурному, документ при себе. Но девочка остаётся у нас до появления опекунов.       На автомате ответив стандартные «спасибо» и «сейчас буду», Яна отключилась. Время на электронных часах сравнялось в две двойки и два нуля.