До двенадцати свободна

      Рената распахнула глаза — сердце билось так больно, словно реально сейчас выломает грудную клетку или выскочит через горло. Она отчётливо слышала щелчок задвижки на двери, но в глазах было темно. Вернее — перед глазами. Ещё вернее — она находилась в кромешной темноте, в большой кровати, и только одна ледяная мысль обжигала ужасом: «Я забыла! Что-то важное — я забыла!»       Вторая мысль: «Бежать!»       Рената вытаращила глаза в ночь. И тишина. Нет сомнений — это ночь: видно большое окно. И тишина.       Рената осторожно пошевелилась: ничто не сковывает — уже хорошо.       Бесшумно выскользнула из-под одеяла и чуть не испортила побег: сначала зашипела от холода, а потом её от испуга кольнуло внизу живота так остро, что она едва не вскрикнула. Прикусила губу — нельзя. Закричишь — и случится что-то страшное. Огляделась — комната незнакома, но виден черный проём выхода. Она всегда боялась темноты, однако, оставаться нельзя, поэтому на цыпочках в черноту, в которой не просто «выключили» свет, а как будто он там никогда и не жил. Лабиринт: комнаты — провалы, дверные проёмы — глухие чёрные прямоугольники. Только в ванной что-то светится — не лампа даже, а мутное, сероватое свечение, как от старого телевизора без сигнала. И всё же — свет!       Почти не ощущая ног, Рената дошла и заглянула. В ванной — то самое зеркало. Она уже видела его где-то — в нем по рукам стекала вода. Только в реальности оно оказалось выше, и шире, и еще стекло какое-то густое, почти чёрное и в нём Ренате тринадцать: острые локти, узкие плечи, волосы длинные, взгляд перепуганный, но упрямый.       — Серьёзно? Тринадцать? — Она медленно подняла руку — в отражении рука тоже потянулась вверх и вперёд. Провела пальцами по волосам, коснулась щеки, носа, губ. Всё знакомо и ощутимо. Всё реально, но как-то не так.       Глядя себе в глаза, Рената опустила руку ниже, к вороту рубашки. Белая школьная блузка, пуговицы в один ряд. По очереди начала расстёгивать — медленно, одну за другой. В зеркале ткань расходилась так же: сначала ворот, потом грудь, потом живот.       Рената хотела себя увидеть — она знала свое тело — худощавое, угловатое, с намёком на начинающуюся грудь, с тонкой линией ключиц. Но под блузкой в отражении — мальчишеский торс, плоская грудная клетка, рельефные ключицы, чуть более широкие плечи.       Чувствуя, как у неё подкашиваются колени, то ли от тошноты, то ли от страха, Рената пыталась сделать вдох. Нужно считать… четыре… она не помнила, только уверенность, что точно должно быть четыре и ещё что-то, чего она не могла вспомнить, а без счета воздух в горле лишь сухо щёлкал и не шёл глубже. Не дышать нельзя! Это смерть! В зеркале тринадцатилетний «она-он» смотрел ей в глаза; от удушья зрачки темнели, черты лица поплыли, а из глубины зеркала, из-за её плеча, в отражении появилась другая фигура. Девушка. Тоже подросток. Немного похожа — та же линия подбородка, посадка глаз, только всё «правильнее»: волосы гуще, лицо ярче, тело уже как в глянцевой рекламе. Глаза блестят, губы растягиваются в широкой улыбке и, смеясь, она закричала прямо через стекло и темноту, так, что в ушах зазвенело:       — Тебя никогда не было!..       Рената распахнула глаза — сердце билось так дико, словно реально сейчас выломает грудную клетку или выскочит через горло. Воздух застревал в горле, но потом всё-таки больно ворвался в легкие, возвращая к жизни.       Рената схватила несколько вдохов открытым ртом, затем тихо, всхлипами придержала. Мир включился. Настоящий. Который не сон. Она отчётливо мысленно произнесла: не сплю. На этом факты закончились. Остальное требовало проверки.       Страх — тот самый, что ключей ледышкой кололся внизу живота постепенно стал расходиться в эхо самого себя. Теперь им можно было пользоваться, как сканером — он обострял чувства. Например, подсказал, что вокруг глубокая ночь и в квартире нет никого, кроме них двоих, что кровать — не её. Хотя… разумеется, это Рената знала без всяких сверхъестественных штук. Амнезии у неё нет — и стыда, кстати, тоже. Получив нормальное дыхание, страх передал эстафету памяти и та послушно выдала: вечер, море, ступени, спор, в котором победили эмоциональная мафия и тело, которому глубоко фиолетово на все этические заморочки разума. Сейчас оно томно нежилось без малейших угрызений — получило, чего хотело, и было совсем не против повторения.       За спиной тихо дышала Яна — ровно, глубоко, как человек, который, в отличие от обманщицы Ренаты живет честно, не боится быть разоблаченной и поэтому может себе позволить просто отключиться.       Где-то очень далеко в подсознании завидуя чужому способу жить, Рената осторожно пошевелилась и приоткрыла глаза — темно. Почему она сама не может применить тот же способ к своей жизни? Тень мысли растворилась в насущном — в середине октября сейчас может быть и три часа ночи, и пять утра. Прислушалась: под её окнами с пяти уже скрипят первые троллейбусы, протяжно, с характерным звуком. Здесь — тишина. Даже далёкого городского гула пока нет. Есть тёплая, уютная кровать и они с Яной — две охотницы, поймавшие сами себя в капкан будущей неловкости.       «Поэтому нужно бежать, скорее, пока есть возможность, — подсказала беспокойная часть сознания. — Секс был отличный. Яна — просто мечта. И именно поэтому не стоит смешивать мечту с реальностью, где вам придётся проснуться вместе и, плохо скрывая растерянность, делать вид, что всё абсолютно нормально».       Не в пример сценам с Катей, где механизм предельно ясен и отработан до мелочей, здесь всё непонятно, а значит — сложно и непредсказуемо. Катя обычно вызывает Ренате такси или отвозит сама, но только до подъезда. Никаких «спим вместе» и «просыпаемся утром». Все честно, чисто и безопасно: ночь заканчивается там, где захлопывается дверца машины. Это снимает утреннюю неловкость и все прочие усложнения.       Эхо страха ещё раз прошло остаточной волной по телу. Вот только Яна — не Катя. Катя идеал, наверное, в своей сфере. Сравнивать Ренате было не с кем, да и не особо хотелось. Просто, наконец, после всех своих ментальных, душевных и прочих трансформаций — захотелось обычных, нормальных, красивых, взаимных отношений и именно с Яной. Или именно из-за Яны Рената вспомнила о том, что бывает и такой формат, где люди живут вместе, а не только встречаются ради яркого, но довольно странного времяпровождения, ездят за продуктами и в «Икею», строят планы на выходные и по утрам просыпаются вместе. И вот парадокс в действии: стоять сейчас в шаге от мечты, параллельно продумывая план побега от неё же. Зачем всё так усложнять, если можно просто жить спокойно и даже счастливо? Рената не знала.       Закрыв глаза, она на секунду спряталась от «вместе» и дурацкого сна в более безопасную область — режимы и графики. Здесь её неожиданно нашёл вывод, что выходные всё-таки нужны: хотя бы один в месяц, хотя бы для приличия. Потому что «у меня нет выходных» звучит не героически, а довольно жалко. А если ещё пытаться объяснять, что это был способ удержаться на плаву, — то вообще потянет на симптом из какого-нибудь неприятного учебника. Вывод прост: этот пункт нужно пересмотреть — режим «мне не нужно моё свободное время» официально признан неверным и отправлен на доработку. Кстати, режим «выражайся как Яна» тоже не катит: вещать, как она, не получится, да и не нужно. А то ещё может подумать, что её передразнивают — тогда и вовсе не отшутишься.       Поставив мысленную галочку в отработанных графах, Рената перешла к следующему пункту — выключенному со вчера телефону. Вот где настоящая бомба замедленного действия. Сообщение, ставшее последней каплей, пришло от брата и звучало так: «Нужно поговорить о письме, через полчаса наберу».       Ни тебе «привет», ни «сейчас удобно?», ни даже «давай договоримся». Просто в лоб: я наберу, а ты должна быть на связи, потому что я решил обсудить катастрофу, которая всю жизнь в тебе ноет, как неизлечимая болезнь. И ничего, что ты написала мне о ней сто лет назад, когда мы были подростками, и с тех пор как-то научилась справляться, прятать её в чулан, доставая по праздникам типа Хэллоуина — я готов расковырять её прямо сейчас. Жди.       «Ага, обязательно», — решила Рената и через полчаса с Яной и с удовольствием репетировала тишину на сцене под открытым небом с видом на море, где из зрителей — сероглазая Балтика да чайки, и где её, Ренатина, жизнь находилась чертовски далеко от того письма, и от брата и вообще, возвращать в эту комнату мелкую себя казалось кощунством: для таких разговоров нужна своя кухня и свой чайник.       Мысль про чайник внезапно оказалась самой действенной — Рената поняла, что просто зверски голодна. Что, в принципе, нормально: после секса у неё всегда аппетит дикий, а тут ещё и прогулка, и интрига. Слона бы съела — вопрос только, водятся ли в этой квартире съедобные слоны?       «Во-от, и я о чём: не шарить же в чужой кухне», — мгновенно подхватилась часть сознания, топившая за немедленный побег. Другая вынужденно согласилась, но настояла на записке. Именно на строчках по бумаге — тактильный след вместо тихого исчезновения. Где русским по белому будет сказано: со мной можно и нужно иметь дело. Вернее, там будет написано: «я ок. ты — моя сказка. не хотела будить. напиши, когда проснёшься» — или что-то в этом духе. Котика ещё можно подрисовать.       Рената поморщилась. Сочинять «правильные» сообщения никогда не было её сильной стороной, в этом только с лаконичной Катей у них идеальное совпадение. Во всех прочих переписках Ренату либо не так понимали, либо аккуратно относили в категорию «какая-то не такая» и переставали отвечать словами, переходя на смайлы. В любом случае: слова — это кошмар. Тело — другое дело. Оно не умеет врать. Его просто чаще всего не хотят слушать или вообще игнорируют, пока где-нибудь не случится авария.       Рената прислушалась — её тело сейчас вполне внятно говорило: сначала в туалет, потом обратно в кровать и спать дальше. Яна обещала будильник от костёла в половине седьмого. Занятия с группой в полдевятого; отсюда до клуба минут двадцать через парк — значит, в восемь выйти, а лучше чуть раньше, чтобы ещё успеть заглянуть в кафе за овсянкой, если у Яны ничего подходящего не найдётся. И кстати, продолжения сна тоже никто не отменял — оно только и ждёт там, под ресницами, когда ты снова закроешь глаза.       Придя с собой к шаткому согласию, больше проходящему на шантаж, Рената тихо выскользнула из тёплой постели — и первым бодрящим ощущением получила «холодно». Под ногами — мягкое покрытие, но от температуры воздуха, вступившей в резонанс с температурой «из-под одеяла» всё тело мгновенно стало одной большой мурашкой.       «Вещ-щи… где-то рядом…» — мысленно прошипела Рената, растерянно огляделась, но взгляду не за что было зацепиться и темно, и незнакомо, и никаких «черных пятен», теоретически могущих оказаться вещами — тоже нет.       «Мы же сваливаем?» — уточнила на всякий случай беспокойная часть.       «В ванной поищи», — высокомерно фыркнула память, вывалив россыпь вчерашних картинок перед большим тёмным зеркалом, каждая из которых тянула на хороший, очень хороший компромат.       «Точно!» — Рената улыбнулась и мысленно посоветовав всем своим мыслям утихнуть, пока Яну не разбудили, на цыпочках отправилась по указанному адресу. Однако, в пути, мягкое и терпимое по температуре покрытие в спальне сменилось откровенно холодным паркетом в гостиной. Подавив тихое «айс… айс…», Рената прикусила губу и снова огляделась: эту комнату с «готическими окнами» она смутно помнила именно по этим странным высоким рамам. Ванная должна быть дальше — её Рената угадала по узкой полоске слабого света под дверью и смело двинулась вперед к светлому будущему.       Здесь на смену «айс!» пришло глубокое, протяжное «о-о-о…»: пол был с подогревом. Ступни, казалось стали шире в попытке обнять тёплый и какой-то почти бархатный кафель. По телу снова побежали мурашки, но иного качества. Пережив с ними отдельный маленький кайф, Рената огляделась уже более осмысленно.       Визуально это место из вчерашнего вечера запомнилось лучше всего. Здесь горел свет над зеркалом — единственный островок во всей квартире. Приятный, матовый, с медным оттенком, сглаживающий углы и будто бы дополнительно наполняющий пространство теплом. В этом свете аристократичная белизна Ренатиной кожи казалась золотистой, словно её коснулись первые лучи восходящего солнца. А из зеркала, в половину стены висевшего над умывальником, словно из-под глади тёмной воды, в которой отражалась не только внешность, но и что-то глубже, — на неё смотрела ведьма. И нет, этой точно было гораздо больше тринадцати. Женщина, похожая на Ренату и в то же время чужая. Красивая, беззастенчивая, с тем самым прищуром, который давно решил: стыд — лишний элемент в этой жизни и ни секунды не сомневающаяся, что говорить, а о чём умолчать. Губы чуть припухли. В глазах под ресницами притаился чистый азарт.       Рената самой себя в этом виде боялась. Потому что всё, что нравилось ведьме, в «нормальном обществе» в лучшем случае называли странным, в худшем — извращением. И было в этом ещё одно особенно неприятное знание: именно ведьма — та часть Ренаты, что всегда выбирала первой, пока все остальные ещё совещаются. Это она цепляла Катю взглядом, а потом спокойно отошла в сторону, оставляя наедине с Катей другую Ренату — которая краснеет и с трудом может связать два слова.       Не выдержав сейчас даже собственного взгляда, опустила глаза, включила воду, подставила под неё руки и словно под гипнозом смотрела, как струи обтекают пальцы. Магия бегущей воды, её изменчивость, то, как через неё преломляется видимость — будто реальность можно промыть или переписать, просто держась в потоке. Обе Ренаты, та, что напротив зеркала и её отражение не услышали за своей тишиной, как появилась Яна. Сначала просто почувствовала внимание кожей. Потом подняла взгляд и вздрогнула мысленным: не сон.       Яна стояла в проёме двери и почему-то показалась Ренате линией — только не прямой, а рисующей контур. Плечи — спокойные, без позы; мягкий изгиб талии, плавный переход к бёдрам. Длинные густые волосы собраны сзади в небрежный узел, открывая шею и тонкую линию ключиц. Без одежды и без привычной дневной брони — только кожа, тёплый свет и взгляд. В этом взгляде тоже спокойствие, но иного порядка: не мягкая вежливость, с которой Яна говорит на лекциях, а тихая власть над происходящим — без нажима и без тени сомнения. Ведьма в глазах Яны явно знала больше о том, что Рената замыслила.       Неслышно и мягко, Яна шагнула ближе. Не глядя, одним привычным жестом потянулась к смесителю и перекрыла воду, а свободной рукой обняла Ренату за талию, прижав её живот к своему. Склонив голову, Яна щекой медленно провела по её виску, затем по щеке, чуть задержавшись у края губ. Она знала, что Рената замыслила бегство. Это ощущалось не как разоблачение, а как факт. И Рената со смесью испуга и облегчения это понимала, поддалась, отступая назад, когда Яна телом мягко оттеснила в душевую нишу. Шаг, другой. Под ногами сменилась поверхность: вместо тёплого, гладкого покрытия — рифлёная мозаика, прохладная, с едва заметным шершавым рельефом. Стены приблизились; свет сюда доходил приглушённый, скользя по плечам Яны и теряясь где-то у них над головами.       Тело Ренаты с привычной постпрактиковой слабостью уступало этим тихим действиям, как уступает волне: немного назад, немного вбок, главное — не споткнуться. Разум, наоборот, застыл на грани паники: Сейчас она спросит. Сейчас будет: «Ты куда собралась?», «О чём ты молчишь?» — и придётся либо врать, либо выкладывать всё про Катю, договор, про свои странности.       Но Яна не спросила. Она молчала. Её лица не было видно — только тепло и внимательность, от которой кожа становилась будто тоньше. Рената лишь чувствовала этот взгляд, пока кончики пальцев медленно проводили по её спине — от лопаток до поясницы. Рука со спины ушла, щёлкнул переключатель, и сверху обрушились тёплые струи: по плечам, по рукам, по позвоночнику, скользя между ними и уже не оставляя вариантов для шага назад. Между её животом и животом Яны струилась тонкая, тёплая дрожь.       Вот так, без меню и чек-листа. Просто действие. На которое отозвалась та самая — из отражения. Рената не вскрикнула, ничего не сказала, только вдохнула глубже, чем собиралась, и вместе с воздухом втянула запах: мокрый камень, мокрая кожа. Ей нравилось. Тело медленно и уверенно загоралось — без обратного билета. Вернее, он возможен, но через депрессию, истерики и то самое нежелание жить, когда жить как раз очень хочется. Разум пошёл на сделку, шепнув: это плата. Ты промолчала — и она молчит тоже. Никаких вопросов, никаких договоров.       Яна чуть отстранилась — ровно на расстояние взгляда. Не снизу вверх и не сверху вниз, а прямо, как смотрят, когда уже всё решено, но при этом дают номинальный шанс передумать. Ресницы влажные, волос отдельными прядями по плечам, на виске — тонкая струйка воды.       «Хочешь, скажу стоп?» — почти спокойно подумала Рената, но вслух так ничего и не произнесла.       Яна тоже молчала. Только большим пальцем скользнула по её подбородку, чуть приподнимая лицо, и мягко коснулась губами — не нападая, а будто проверяя температуру. Поцелуй был не ночным, жадным, а утренним — неожиданно тихим. В нём не было вопроса, но была пауза, в которой можно было ответить.       Рената ответила телом: сокращая до минимума зазор между ними, стала ближе, чем вода, что стекала по их спинам и ногам к рифлёной мозаике и исчезала — вместе со всеми возражениями, на которые сейчас не находилось сил.       «Если бы я не хотела, я бы уже сказала, — попыталась себя успокоить Рената. — Я взрослая, у меня есть рот, руки, ноги. Я умею уходить. Я умею говорить нет».       — Если станет слишком, — прошептала она вдруг, сама удивившись своим словам, — я отойду. Хорошо?       — Мне показалось, что ты хотела сбежать, — так же тихо отозвалась Яна где-то у уха, наконец нарушив режим молчания. В голосе не было ни обиды, ни подвоха — только та самая уверенность, от которой хочется перестать врать хотя бы себе.       — А если так? — Рената чуть отстранилась, но лица Яны, её глаз по-прежнему не было видно — она будто смотрела во внимательную темноту.       Короткий вдох, выдох — и ещё одно еле ощутимое «хорошо». Яна не стала развивать тему. Не спросила «почему», не полезла за объяснениями. Вместо этого её ладони чуть плотнее легли на талию, как если бы она говорила: «Вижу. Приняла. Дальше — руками».       Вода сверху ещё немного потеплела, или это кожа наконец догнала температуру. Тёплые струи стекали по ключицам, по груди, по животу, цеплялись за их переплетённые тела и падали вниз. Звук душа стал фоном, как далёкий дождь, который не остановить, да и незачем останавливать.       Рената поймала себя на том, что давно дышит в такт Яне. Когда та чуть углубляла вдох — она тоже. Когда замедляла — тело само сбрасывало скорость. Это напоминало практику, в которой ведущий незаметно забирает на себя ритм группы, только сейчас «группа» была одна, и ведущая вплотную к ней, кожей к коже.       «Вот так ты и работаешь, да? — подумала ведьма внутри. — Мягко, но всё равно по-твоему. Тихий диктатор».       Пальцы Яны медленно скользнули по спине вверх, вперед к солнечному сплетению, не торопясь, будто проверяя — где дрожит сильнее. Там, где мышцы пытались держать контроль, она чуть дольше задерживала ладонь, давая им возможность сдаться. Рената чувствовала, как тело расслабляется, будто дрессированный зверек, получивший наконец адекватную команду.       — Не убегай. — Яна не столько сказала, сколько выдохнула это слово в ямку у шеи.       На выдохе внутри чуть отпустило — в том самом месте, где обычно царапается паника. Сейчас там медленно расправлялось другое чувство — тёплая, тяжёлая уверенность, что всё происходит правильно. Оно уже не было ни только Яниным, ни только Ренатиным; рождалось между ними, из соприкосновения и дыхания, здесь и сейчас.       В какой-то момент Рената вообще перестала понимать, где кончается вода и начинается Янино тепло. Осталось только общее «их»: тёплые ладони, губы, стена за лопатками и чужое — но вдруг до боли своё — дыхание.       Рената повернула голову — не полностью, лишь настолько, чтобы щекой коснуться Яниной. Вода стекала по их вискам. Яна уловила движение, позволила ему случиться и встретила, не перехватывая инициативу: только чуть повернула лицо, касаясь губами мокрой кожи у скулы. Рената подняла руки, положила их поверх Яниных, на своей талии — почувствовала под пальцами сухожилия, лёгкое усилие, с которым Яна удерживает их обеих в этой точке, как канатчик держит баланс.       — Я хочу остаться, — сказала Рената, не открывая глаз. Это было важно проговорить.       — Я тоже, — согласилась Яна. — Хочу, чтобы ты осталась. Чтобы мы — остались.       Эта фраза легла в неё, как последний аргумент, который снимает вопрос, а не добавляет новых. Взаимность — из тех приговоров, с которыми можно жить.       Всё остальное сделало тело. Оно чуть потянулось, доверяя вес; повернулось ровно настолько, чтобы поцелуй из касания в скулу стал полноценным; позволило себе тот самый лишний полушаг, после которого уже не разбираешь, что было первым: вода, тепло или собственное «да».       На уровне логики Рената понимала, что где-то за стенами этой душевой есть весь остальной мир, прошлое, будущее, но здесь, в тёплом, тесном прямоугольнике, в котором тихая власть Яны стояла между ней и её паникой, всё это на время выключилось.       Из душа вернулись в кровать, и теперь другая Яна целовала другую Ренату, не те, что вчера не видели, куда летела их одежда и стремились скорее ощутить всё и сразу. Эти сегодняшние двигались медленнее — смаковали друг друга, себя и каждое мгновение, будто проверяя: ты правда здесь? мы правда?       Вчера это было похоже на вспышку: риск, смелость, прыжок с пирса в чёрную воду. Сегодня — на долгий глоток: осторожно, терпко, обжигающе приятно, с паузами на дыхание. Яна больше слушала, чем вела, — кожей, пальцами, теми самыми короткими «ещё», которые она иногда шептала в нужных местах. Ведьма внутри довольно отмечала: её наконец встретили на равных, без испуга и без попытки запихнуть обратно в чулан.       Где-то на краю сознания всё ещё мерцало: «Никаких договоров, ты же понимаешь…». Но тело, растянутое в тепле, отвечало по-своему — плавным движением навстречу, тихим стоном, который прорвался совсем не по плану, пальцами, нашедшими Янины плечи и потянувшими их ближе: ещё немного, ещё здесь, ещё сейчас.       Когда волна накрыла, это было скорее не про фейерверк, а про отключение света: мир просто мягко провалился в туман, оставив только пульс, сбитое дыхание и ощущение, что всё внутри наконец на одну короткую секунду сложилось как надо.       Потом они лежали рядом, дышали в одном ритме, и Рената, не открывая глаз, подумала с удивляющей ясностью: «Вот эта часть — точно моя. И эта женщина — тоже. По крайней мере на это утро».