До двенадцати свободна

      — Кажется, мы разбудили всех… олимпийцев, — шёпотом выдохнула Яна, и обе тихо рассмеялись. Лениво, легко. Лежали, слушая монотонное дон-дон, разливающееся по району и парку; словно видели эти безлюдные аллеи — пустые лавки, мокрую плитку, ворон, спящих на фонарях — и там же, в сонном сумеречном утре, сквозь линии реальности распускается их нереальный Persian Jazz: музыка той цветной нежности, что ещё смешивала их тела и дыхание в послевкусии.       Колокола били ровно, по часам, но ритм всё равно упрямо сдвигался — подстраивался под внутренний такт: вдох Ренаты, выдох Яны, короткая пауза, в которой мир чутко прислушивался, включаться ли ему снова на полную громкость. Где-то в глубине квартала просыпались первые машины, кто-то ставил чайник, кто-то ворчал вполголоса в ванной, а здесь всё ещё держалась та странная звуковая дымка, когда внешняя реальность звучит фоном, а главная мелодия идёт из ощущений.       — Запишу себе: «суббота, плюс-минус семь утра, Persian Jazz в до-после-мажоре», — отметила Яна, не открывая глаз. — Саундтрек к очень выбранной жизни.       Рената улыбнулась и тихо добавила:       — Главное, чтобы его не поставили на паузу по ошибке. Пусть хотя бы одна композиция доиграет до конца.       И колокола в ответ, отбили ещё один размер — уже не совсем церковный, но очень в их такт…       От смакования моментов сегодняшнего утра — настоящих, истинных, не приснившихся и не придуманных, а пережитых ею лично с нею лично — Яну отвлёк тихий щелчок вскипевшего чайника. Звук лег поверх колокольного дон-дон, всё еще звучавшего в памяти, как ещё один инструмент в их утреннем разговоре. От кофе перед йогой Рената воздержалась, но потребовала своей доли после.       Отметив тихой улыбкой слова Ренаты и тому, как они были произнесены, Яна переключилась в текущий момент. На столе ждал аэропресс — чёрная лаконичная трубка, которую она любила за одно простое качество: здесь всё решается руками. Никаких истеричных вскипаний, никаких драматичных «убежало» — только ты, вода, зёрна и время.       Она достала банку с кофе, вдохнула запах — густой, с шоколадной горчинкой. Насыпала зёрна в маленькую ручную мельницу и пару секунд просто слушала, как шестерёнки перетирают утро в крупку. Ровный скрежет лёг в такт колоколам, и Яна хмыкнула:       — Минорный ремикс на «плюс-минус семь утра». Похоже, Рита забыла во мне свою программу «жизнь как плейлист». Или она это сделала намеренно?       Крупность помола — между «фильтр» и «эспрессо», проверенный «под неё»: чтобы напиток вышел плотным, но не агрессивным. Яна пересыпала молотый кофе в аэропресс, привычным движением встряхнула, выждала пару ударов пульса, дала кипятку в чайнике чуть остыть — чтобы не убивать вкус — и только после этого залила до нужной отметки.       Запах поднялся почти сразу — тяжёлый, пряный, медленно заполняющий кухню. Яна ложечкой размешала гущу, накрыла крышкой с фильтром и перевернула конструкцию в так называемый — инвертованный способ, как она любила в дни, когда нужно не «что-то выпить», а собрать себя в одну точку. Иначе эта нега продолжится бесконечно, что приятно, но и дела сами себя не сделают, вот ведь печаль.       Минутная пауза — как выдержанная нота в джазовой фразе. Потом медленное нажатие: аэропресс ответил упругим сопротивлением, и густая струя почти чёрного кофе потекла в кружку.       Гейзерную кофеварку Яна тоже по-своему уважала — за запах детства и лёгкую театральность. Особенно — за то, что этот чудный кухонный агрегат когда-то привезли родители-актёры из самой Италии, как сувенир из гастрольной сказки: вместе с пачкой кофе, который отец называл «bellissimo», а мама — «наш единственный конкурент театру».       Но сейчас ей была нужна не сцена и не ностальгия, а предсказуемый, честный выстрел вкуса: сколько положила, столько и получила, без сюрпризов и драматургии. Восторга своего на сегодня хватало с головой и всеми лапками.       Она поставила кружку на стол, достала маленькую мельничку с морской солью и кардамоном. Пара щелчков — совсем чуть-чуть. Соль вытянет сладость, кардамон напомнит, что жизнь бывает про особенное удовольствие.       Первый глоток оказался именно таким, как ей было нужно: горячий, густой, с лёгкой пряной горчинкой, которая не кусается, а приятно будоражит. Кофе медленно разошёлся по телу тёплой волной, и Яна почувствовала, как утренняя нега не исчезает, просто меняет темп — с ленивого адажио на рабочий анданте.       Persian Jazz всё ещё звучал где-то внутри, только теперь к нему добавилась другая партия — чёткий ритм дел, которые нужно успеть раскидать до отметки в тринадцать ноль-ноль.       — Ладно, — сказала себе, ставя кружку перед ноутбуком. — Саундтрек у нас есть. Теперь под него — работать.       Было чуть за десять. До конца занятий в клубе оставалось чуть больше двух часов. Вполне достаточно, чтобы:       — сделать короткое резюме по двум текущим делам;       — дописать письмо коллегам в Берлин с общим вопросом по практике;       — сформировать черновой список вопросов по кейсу Паулины.       И ещё электронка:       Тема: Консультация по семейному делу (Германия — Польша)       Яна, добрый день.       Извините, что пишу в выходные — я с пониманием отнесусь, если ответите позже.       В нашей недавней беседе вы упоминали, что занимаетесь сложными семейными делами, в том числе трансграничными. Я хотела бы уточнить, работаете ли вы с кейсами формата Германия–Польша.       Дело в том, что мы столкнулись с непростой ситуацией и очень нуждаемся в профессиональном сопровождении, и я была бы благодарна за возможность консультации или, если это невозможно, за рекомендацию коллеги.       С уважением,       Галина Вереск       — Кстати, Ане нужно было в первую очередь… — вспомнила, перечитав письмо от той самой «не феи», с которой у них троих встреча в пятницу. Набросала ответ:       Тема: Re: Консультация по семейному делу (Германия–Польша)       Галина, добрый день.       Спасибо за письмо, всё в порядке — иногда важные вопросы находят нас именно в выходные.       Да, я работаю со сложными семейными делами, в том числе с трансграничными кейсами Германия–Польша. Готова взять ваше дело в работу или, если по итогам первичной беседы пойму, что нужна более узкая специализация, предложить подходящего коллегу.       Для начала я бы предложила короткую онлайн- или очную консультацию (30–45 минут), чтобы прояснить факты, юрисдикции и возможные сценарии.       Если вам удобно, пришлите, пожалуйста, в ответном письме:       — о каком городе идет речь;       — кратко: кто участники ситуации (без деталей, только роли: родители, дети и т.д.);       — несколько вариантов времени, когда вы могли бы выйти на связь.       После этого я смогу предложить конкретный слот и формат встречи. Тем более, что у нас с вами пятница уже есть.       С уважением,       Яна Канн       адвокат по семейному праву       Письмо улетело — маленькая аккуратная стрелка в сторону будущего громкого дела. Не откладывая в долгий ящик, Яна позвонила Ане — та уже вторые сутки находилась на «ранчо» в Закопанах, в семье двоюродной сестры отца. «Там кони, кролики», — устало объяснял он той ночью, когда пришлось внепланово снова встретиться, да ещё и в полицейском участке.       Сейчас, судя по первым секундам разговора, кони и кролики сделали своё: в голосе Ани было живое возбуждение, которому место — у подростков на каникулах, а не у тех, кто недавно бил витрину.       — Алло?.. — осторожно начала Яна.       — Привет! — Аня отозвалась быстро, явно ждала её звонка. На фоне что-то глухо грохнуло, кто-то протяжно заржал. — Это не я, это они, — сразу пояснила она. — У них тут табун, ну почти. Я сегодня жеребят кормила. Представляешь?       — Расскажи, — машинально улыбнулась Яна. — По порядку и так, чтобы я не полезла в интернет гуглить термины.       Пятнадцать минут ушли на экспресс-курс о жизни парнокопытных. Яна узнала, чем отличаются стружка от опилок, почему одна кобылка «стерва, но справедливая», а другая «солнечная лапша», и как вообще можно добровольно вставать в пять утра, если вчера ты ещё била витрину в Гданьске.       Слушать это было не просто приятно — физически отступало тяжёлое ощущение «мы всё испортили», которое сидело у неё под рёбрами с той ночи. Здесь было не «всё хорошо навсегда», но явно «не так плохо, как могло бы быть».       Когда поток конских новостей слегка иссяк, Яна осторожно сменила тему:       — Аня… Я рада слышать тебя такой. Правда. И как там вообще? Люди, дом?       — Норм. — Голос чуть приглушился, но не провалился. — Они… шумные, но не орут. Знаешь. типа дети бегают, кто-то всё время что-то роняет, кто-то зовет «ужинать!», но это не как у нас было. Не про «опять ты всё испортила», а просто жизнь. Я им вроде как «городская странная», — усмехнулась, — им любопытно. Дали комнату под крышей. У меня там окно в небо, и звёзды, и вообще.       Пауза.       — Я как будто… перестала всё время думать, кого я сегодня разочаровала, — добавила уже тише.       Яна вдохнула глубже. Это было именно тем, ради чего вообще весь этот марш-бросок случился.       — Звучит как временный рай, — сказала она. — И как хорошее место, чтобы выдохнуть.       Ещё одна короткая пауза, в которой зафонарил отдаленный детский смех и снова заржал конь. На том конце шуршнуло — словно Аня села или, наоборот, встала.       — Есть только одна проблема. — До этого в её голосе было много новых красок — сейчас посерело. — Я не хочу, чтобы мама знала адрес, где я сейчас. Я ей пишу, что всё нормально, — продолжила Аня уже чуть спокойнее. — Пишу, что жива и как вы там говорите — крыша над головой, взрослые рядом, психолог будет. Так же? Этого достаточно. Адрес — нет. Если скажу, она приедет. Устроит шоу. Со слезами, с «ты меня убиваешь», потом будет рассказывать всем, как её дочь от неё сбежала к «людям, которые её настроили». И мне опять придётся выбирать, кто тут плохой. Я больше не могу так.       Яна позволила себе пару секунд молчания. Внутри включился профессиональный блок: «ребёнок отказывается назвать матери адрес местонахождения, конфликтный фон, совместная опека, риск заявлений». Рядом с ним встал другой — тот, который помнил, как Ангела перекраивала реальность под себя, а Аня в шесть лет стояла между ними с рисунком в руках и пыталась угодить обеим.       — Я понимаю, — тихо сказала Яна. — Ты хочешь дистанцию. И тишину.       — Я хочу, чтобы меня хотя бы неделю никто не трогал, — поправила Аня. — Ни «ты меня предала», ни «всё из-за Канн», ни «твой отец манипулятор», ни «я ради тебя…» — она обрезала фразу, не договорив. — Мне надо… ну… прийти в себя, что ли. А потом уже думать, как с ней говорить. Но точно не так, что она врывается сюда и делает вид, что это её ранчо и её идея.       Это «Канн» без имени напомнило старое время, когда Аня путала, где имя, а где фамилия, и выбирала «Канн» по принципу «мне так больше нравится».       — Смотри, — она аккуратно вернула разговор в юридическую плоскость, — формально твоя мама не обязана радоваться такому плану. Она может пойти в полицию, в суд, сказать, что не знает, где её дочь. Но — есть очень важное и весомое «но» — ты на связи. Ты у родственников отца. Отец знает, где ты, и взял за это ответственность. Ты не сидишь запертой в подвале без телефона. Для полиции это очень, очень другая картинка.       На том конце опять шуршание, словно Аня прижала плечом трубку.       — То есть… я не делаю сейчас что-то супернезаконное, да? — В этот раз в голос пробралась та самая тринадцатилетняя, которая тогда сидела на краю дивана, пока взрослые шептались на кухне. — Я иногда не понимаю, где я «плохая дочь», а где меня просто… пугают.       — Ты сейчас точно не преступница, — спокойно ответила Яна. — Ты не сбегаешь от опекунов, не скрываешься от всех. Ты временно уезжаешь из конфликта в безопасное место, с согласия одного из родителей и под присмотром взрослых. Это не похищение.       Она выдержала паузу и добавила уже мягче, не как юрист, а как та самая «Канн из Варшавы»:       — «Плохой дочерью» тебя тоже это не делает. Плохие дети — это где-то в учебниках по морали, которые никто не дочитывает. В жизни бывают дети, которые ставят границы. Иногда позже, чем надо. Иногда странным способом. Но это всё равно границы.       На том конце кто-то позвал Аню: женский голос, что-то про «обед» и «если не придёшь сейчас, будут только крошки». Аня крикнула «иду» и вернулась в трубку уже торопливой:       — Папа тоже сказал, что я могу не говорить ей адрес. Что он сам с ней поговорит.       — И это хорошо, — кивнула Яна. — Это их разговор. Твой минимум сейчас — писать ей, что ты жива и у тебя всё в порядке, чтобы потом никто не смог сказать, что ты «исчезла».       — Я так и делаю, — вздохнула Аня. — Пишу, а она в ответ «ты меня ненавидишь» и «это всё твой отец и Канн».       — Это её чувство и её выбор слов, — отрезала Яна. — Не твой. Ты отвечаешь только за свои действия. Давай так договоримся:       Она на секунду задержала дыхание — привычка перед диктовкой условий.       — Ты остаёшься там, где тебе сейчас безопасно и спокойно. Отвечаешь маме раз в день, коротко, но честно: «Я жива, у меня всё нормально, сейчас не хочу говорить подробно». Если тебя что-то начинает действительно пугать — звони мне или отцу сразу, не в чат, а голосом.       — То есть у меня теперь официально ещё две головы, которые думают? — усмехнулась Аня. — Папа и ты?       — Минимум две, — поправила её Яна. — Плюс одна твоя, и она здесь вообще главная. Тебе пятнадцать, Аня. За тебя ещё принимают решения, но без тебя их принимать не имеют права. Это важно.       С той стороны повисло долгое молчание. Яна уже почти решила, что связь оборвалась, как вдруг услышала:       — Ладно. Меня сейчас лошадь съест, если я не приду. Я напишу тебе вечером, хорошо?       — Конечно, — ответила Яна. — А ещё лучше — пришли фото твоей «стервы, но справедливой». Хочу визуальный ряд.       — Окей. — В голос вернулся подростковый задор. — Фото «стервы» будет. Но ты не влюбляйся, она сложная.       — Иди есть, пока тебя не съели, — хмыкнула Яна. Они попрощались.       Яна ещё какое-то время сидела с телефоном в руке, слушая тишину своей квартиры и почти слыша через неё тот другой мир — запах сена, шум большой семьи, храпящих по ночам коней.       Мысленно пробежала по оглавлениям — юридически всё держалось крепко: отец в курсе, место пребывания известно, ребёнок на связи, риск «похищения» минимальный.       В этом можно жить, и с этим можно работать.       Кстати, о работе — она снова открыла почту.       Тема: Re: Консультация по семейному делу (Германия–Польша)       Яна, добрый день.       Спасибо за быстрый ответ…       Дальше письмо шло ровно, по-деловому, без истерики. Яна поймала главное по первым абзацам:       Онлайн подходит всем, но, если понадобится, Галя или её партнёрша приедут в Гданьск. Ситуация — не «абстрактная пара», а вполне конкретная семейная система: сын партнёрши, двадцать шесть, польский гражданин, живёт и работает в Гамбурге; его девушка, тоже двадцать шесть, гражданка Германии; беременность, о которой узнали буквально на днях; мать «мальчика» — та самая партнёрша Гали, которая уже мысленно приняла ребёнка и готова помогать девушке независимо от того, будут они вместе или нет; сама Галя — аккуратный посредник, пришедший к ней «от Аниной истории».       По сути всё сводилось к одному предложению, от которого даже текст письма будто плотнел:       Беременность запланировала только одна сторона. Девушка честно призналась, что сознательно ввела партнёра в заблуждение насчёт контрацепции. Теперь она хочет сохранить беременность; он чувствует себя обманутым и злится, а взрослые по периметру пытаются не превратить это в войну «кто прав, кто виноват».       Юридический запрос звучал привычно:       нужна понятная рамка для обоих родителей и ребёнка — признание отцовства, алименты, гражданство, место жительства;       нужно заранее увидеть риски односторонних решений — в том числе, если кто-то решит перемещаться с ребёнком между странами;       нужен формат разговоров, который не превратит всё это в публичный «суд чести».       По времени Галя была почти образцовой клиенткой:       в понедельник — окна с десяти до двенадцати и после семнадцати,       во вторник — фактически весь день с девяти до восемнадцати. На первую беседу она предлагала прийти либо одна, либо вместе с матерью молодого человека; пару подключать уже на следующем шаге, если Яна посчитает это целесообразным.       Яна перечитала письмо дважды. В голове автоматически выстроилась схема: возраст, юрисдикции, медицинские решения, согласия, кто где прописан, где реально живут, кто платит, кто контролирует. За этим деловым каркасом отчётливо проступало другое: не абстрактный «кейс», а живая женщина, которая так хотела удержаться рядом с одним конкретным человеком, что в какой-то момент решила: честность — это роскошь, а любовь можно чуть подправить обманом.       «Девушки, давление, Германия — Польша. Отлично, Канн, вот тебе выходной», — усмехнулась она про себя, но без злости.       Она предложила на понедельник утренний онлайн-слот. Вариант очной консультации оставила на пятницу — день, когда у них и так намечена встреча с Аней в Галиной студии; при необходимости расписание можно будет подвинуть, состыковав одно с другим. В письме, как всегда, добавила свою стандартную приписку: «если в силу обстоятельств ситуация требует большей срочности, напишите, и я постараюсь сдвинуть график».       Это был её максимум гибкости — без обещаний «бросить всё немедленно», но с ясным сигналом: я рядом, я вхожу в кейс.       Отправив письмо, Яна на минуту откинулась на спинку кресла, глядя в окно.       Письмо Гали странно ложилось поверх вчерашнего вечера и сегодняшней ванной. Там — М., которая решила за двоих, что ребёнок им «подойдёт», и под это тихо подправила факты. Здесь — Рената, про которую Яна, если честно, знает обидно мало: очевидные вещи — не вчера родилась, у неё есть прошлое, характер, свои решения, о которых она пока даже не заикнулась. А между ними — она, Канн, со своей хронической сверхчувствительностью к моменту, когда честность вдруг объявляют роскошью. Однажды она уже видела, во что превращается «я так сделал(а), потому что люблю», когда за ним прячут предательство — и тело до сих пор помнит, чем это заканчивается.       «Сначала люди, потом дела. Хотя бы сегодня», — решила Яна, глянула на часы. Было чуть за десять. До конца занятий в клубе оставалось около двух часов. Вполне достаточно, чтобы закончить то, что осталось, плюс сформировать черновой список вопросов по кейсу Гали («М.» — так она обозначила девушку в заметках).       К одиннадцати тридцати рабочая часть субботы выглядела уже терпимо. Почта разобрана, флажки расставлены, в блокноте — три коротких блока:       Аня — ранчо, кони, кролики → ок, не трогаем до пятницы;       Галя / Германия–Польша → созвон в понедельник;       «Р.» — затейливая буква, обведённая зелёным маркером: «13:00, клуб, Orłowo, море».       Яна поймала себя на том, что перечитывает последнюю строку, как школьница, проверяющая время свидания.       «Влюблена?» — спросила себя профессиональным тоном, как будто это пункт в анкете.       Честный ответ был: слишком рано так это называть, но ощущение — из той оперы. Тело уже проголосовало. Голова пока числится в наблюдателях.       Вечер начался странно, ночь пролетела на одном дыхании, а утро вышло таким, вспоминая которое сама себе завидуешь.       Сначала Яна проснулась не от колоколов, а от тишины. Потом всё легло по местам: её квартира, суббота, будильник не стоит, костёл ещё не звонил. И очень отчётливо — тёплый след вчерашнего вечера в теле: приятная тяжесть в бёдрах, расслабленная спина, тишина в голове.       Яна потянулась — ладонь скользнула по простыне, но Ренаты не было. Тело мгновенно отозвалось коротким испугом. Сознание растерянно выдало: «Мне же не приснилось?» Мозг, как обычно, включился третьим, самым спокойным: пусто не значит «не было» и не значит «ушла». Ищите женщину.       Яна открыла глаза. Комната была ещё почти тёмная, только с улицы проступали первые серые отблески — тот час, когда город ещё думает, вставать или нет. Она прислушалась: в подъезде тихо, в комнате тихо, в кухне — тоже. И только через пару секунд уловила ровное журчание воды — ванная.       То, что Рената не лежит рядом и не изображает «я сплю, чтобы не решать, говорить ли «привет», было даже плюсом. По крайней мере, она не делала вид. Она просто что-то делала. Это было про неё.       Яна пару мгновений подождала, вслушиваясь. Вода лилась не как душ — мягко, но не так мощно. Значит, у раковины. Умывается? Стоит, думает? Собирается?       «Собирается, — спокойно констатировала внутренняя юристка. — Уходить до того, как ты проснёшься. Логично. Безопасно. Без утренних разговоров».       От этой мысли стало немного горько — не смертельно, но ощутимо. Не из-за обиды: права у Ренаты на бегство никто не отнимал. Скорее из-за того, как всё это выглядело: человек, который ночью говорит телом «да», а утром не уверен, имеет ли он право остаться.       Яна села на кровати, опустила ступни на ковёр и привычно спросила себя: «Что ты хочешь сделать?»       Вариантов было три:       — лечь обратно и дать ей уйти;       — выйти в коридор с дурацким «ты уже проснулась?» и получить ту самую утреннюю натянутость;       — всё-таки пойти посмотреть — но без допроса и без «нам надо поговорить».       Третий вариант показался честнее всего. И по отношению к себе тоже: Яна действительно хотела увидеть Ренату не только ночью.       Одеваться не стала — пошла как есть. Пол был прохладным, но терпимым; под дверью ванной светилась тонкая полоска. За ней вода журчала всё так же ровно. Яна остановилась, поймала себя на том, что выпрямляет плечи — бессмысленный жест, но привычный: телу так легче входить в любую непростую сцену.       Открыла дверь тихо, но без показательной осторожности. Сначала увидела не Ренату, а свет. Тот самый — над зеркалом, мягкий, матовый, с медным оттенком. В нём всё казалось и теплее, и резче одновременно. Уже затем — силуэт.       Рената стояла вполоборота к зеркалу, босая, с прямой спиной. Вода стекала с её пальцев в раковину. Лицо было повернуто к отражению — сосредоточенное, напряжённое и при этом странно хищное.       Яна на секунду застыла в дверях, не желая спугнуть кадр. Из зеркала на неё смотрели двое: та, с которой она провела ночь, и кто-то ещё — о ком она только догадывалась вчера на пирсе, в прямом, чуть дерзком взгляде. Ведьма, если использовать Ренатино слово. Та часть, которая решает, пока остальные совещаются.       «А вот и ты, — спокойно отметила Яна. — Приятно познакомиться, дорогая».       Ей вдруг стало ясно, что Рената действительно собиралась сбежать. Не потому что «накосячила», не потому что «ты не такая», а просто потому, что так безопаснее: не задерживаться, не рисковать тем, что будет дальше. И ещё — потому что внутри у неё живёт та самая ведьма, которая не любит утренних сцен немного больше, чем она сама.       Только вот Яна очень хорошо знала, каково это — уходить не потому, что хочешь, а потому что надо. Это было единственное, чего ей не хотелось для Ренаты.       Она шагнула внутрь. Вода продолжала литься. Рената не обернулась — либо не услышала, либо сделала вид, что не услышала. Плечи у неё были голые и, как ни странно, немного беспомощные.       Яна подошла ближе; движение получилось почти автоматическим: смеситель — ладонь — лёгкое движение вниз и вода смолкла. Вторая рука уже обнимала Ренату за талию, подтягивая её ближе, к себе. Этим жестом она сказала всё, что не хотела облекать в слова: «я вижу, что ты в режиме побега, но давай я предложу другой».       Тело Ренаты отозвалось мягко, по-настоящему: не дернулось, не напряглось, а наоборот — как будто отпустило лишнее. Яна почувствовала, как её живот прижимается к её животу, кожа — к коже; как исчезает тот крошечный зазор, в котором обычно живёт неловкость.       Она медленно провела щекой по Ренатиному виску, чувствуя запах — кожа, тёплая ночь, остаток вчерашнего дня, что-то пряное. Слов ей пока не хотелось. Ни своих, ни чужих. Любое «нам нужно поговорить» здесь прозвучало бы кощунством.       Дальше решало тело: шаг, второй, лёгкое давление вперёд — и вот они уже в нише душа, где вода снова включилась, теперь сверху. Тёплые струи, рифлёная прохладная мозаика под ногами, стены чуть ближе, чем удобно, но достаточно далеко, чтобы не казаться ловушкой.       — Если станет слишком, я отойду. Хорошо? — Это прозвучало как немного странная просьба, но ещё Яна услышала в этом условие договора. И облегчение.       «Вот, — спокойно подумала она. — Человек, который привык сам снимать себя с крючка».       — Мне показалось, что ты хотела сбежать, — ответила она честно, не поднимая голоса. — Но я решила не устраивать допрос с утра пораньше.       Она не спрашивала почему, хотя очень могла бы. Её профессиональная часть уже разложила внутренний кейс про одиночество и работу как спасение. Но это были бы вопросы Яны-юристки. А сейчас была Яна, у которой в руках живая, тёплая от воды и чувств женщина, и это требовало другого языка.       — Скажи, — спросила позже, уже в кровати в тихих ритмах мысленного джаза, — если отвлечься от всех вчерашних приключений… ты… допускаешь в своей жизни формат «увидеться ещё пару раз»? Не как обязательство. Как… интерес.       И снова сначала загадочное молчание, которое скорее всего относилось к не такому уж и давнему прошлому. Та еще, видимо, история, заставляющая после трижды перепроверять услышанное.       — Допускаю, — ответила Рената. — И не «пару». Я, конечно, аморальная ведьма, но не до такой степени, чтобы делать вид, что не хочу тебя… видеть ещё.       Яна не почувствовала ни салютов, ни фанфар. Просто внутреннее «ладно, жить можно».       — Тогда давай… по упрощённой схеме. — Она чуть виновато усмехнулась за этот свой специфический юмор. — Без срочных обязательств, без немедленных определений. Если кому-то из нас станет тесно или страшно — говорим словами и не исчезаем. Если нет — иногда пьём чай. Иногда — море. Иногда — кино жанра «не того».       Рената усмехнулась, и в этой улыбке было то самое вчерашнее «я хочу узнать твой запах», только в более дневной, пригодной для социальных условий версии.       — Договорилась, — сказала она. — Как ни странно, это звучит честнее, чем «ничего не обещаю».       Договорились, что после клуба Яна заберёт Ренату, погода позволяет пригласить море на обед, а дальше — по ситуации, но вечер общий у Яны.       К двенадцати Яна закрыла ноутбук, выключила уведомления, собрала и вымыла посуду — ей нравилось выходить из дома, оставляя кухню в порядке. Структура не ради контроля, а как площадка для свободы, — сказала бы она любой клиентке, и впервые поймала себя на том, что применяет это и к своему дню.       Клуб встретил привычным субботним шумом. Яна приехала на десять минут раньше, чем нужно, и сама себе честно призналась: да, это ожидание. Не «случайно оказалась по пути». Она припарковалась чуть дальше, чтобы не торчать прямо у входа, и пару минут сидела в машине, слушая Anyma на минимальной громкости. Электронный бит успокаивал, давал ритм, не затмевая собственных мыслей.       Когда двери клуба распахнулись и первая группа стала выплывать на улицу, Яна вышла из машины.       С погодой сегодня повезло куда больше, чем вчера: солнце, кажется, вспомнило, что тоже имеет право на выходные. Вместо ровного серого потолка — ясный, чуть выцветший октябрьский свет; воздух прохладный, но сухой, без той влажной плёнки, которую Яна уже записала в стандарт комплектации сезона. Асфальт ещё помнил ночную сырость, но лужи подсохли, и дома напротив клуба выглядели так, словно их протёрли мягкой тряпкой.       Яна поймала себя на том, что просто стоит и смотрит. Дверь клуба распахнулась, и на крыльце появилась Рената: в том же плаще и с привычным рюкзаком на одном плече. Она обернулась к стойке администратора, кому-то махнула рукой, коротко улыбнулась на пожелание «хороших выходных», автоматически ответила тем же, поправила лямку — и только потом легко сбежала по ступенькам, уже явно в сторону парковки.       Яне захотелось дать себе ещё пару секунд на чистое созерцание — как будто кто-то включил замедленную съёмку только для неё. Вчерашняя ночная ведьма из её ванной и сегодняшняя дневная тренерка, собранная, лёгкая, существовали сейчас в одном теле, в одном шаге, и от этого возникал почти головокружительный эффект: это всё одна и та же женщина, которая сейчас идёт к ней.