До двенадцати свободна

      Сегодня парк с его тишиной и осенней прелестью был невыносим.       До пошлости красивый: влажные дорожки, шуршащие ковры листьев, редкое солнце в ветвях. Картинка для открытки — и идеальный триггер, когда внутри всё орёт. Рената это знала, предчувствовала, сама же и наворожила, наверное, — неважно. Итог один: дикое, физически осязаемое желание уничтожить весь этот уют, начиная с медных листьев под ногами. Разнести в крошку, в пыль, в молекулы. Чтобы снаружи было так же хаотично, как у неё в голове.       Она пошла на опережение: надела наушники ещё на лестнице, на вдохе, между третьим и вторым этажом, и врубила совершенно безумный Latin House México — тот самый плейлист, где рефреном летели знакомые даже без перевода Sangre del Ritmo, ritual, salvaje.       Бас провалился в грудную клетку, как удар.       Тарелки разрезали воздух.       Ударные шли племенным маршем, как будто кто-то колотил ей изнутри по рёбрам.       Sangre del ritmo — кровь ритма или ритм крови? В какой момент одно становится другим?       Каждый шаг по опавшей листве попадал в темп, и листья уже не шуршали — трещали, как кости. Её кости, их кости, вообще все кости мира.       Ритм действительно бился в крови, и кровь кипела в ответ.       Две стороны одной странной плети: с одной — она же спасает, держит в такте; с другой — рассекает по живому, напоминая, что ты живая.       Голос в треке, женский, хрипловатый, раз за разом шептал в ухо: «salvaje, salvaje, salvaje» — дикая.       Да, спасибо, капитан очевидность — именно такая я и есть!       Рената, сжимая лямку рюкзака, шла быстрее, почти приплясывая, как будто так можно было убежать от ощущенческих картинок: Янины руки на её коже, Янино «останешься?» — сказанное ровно тем тоном, от которого у неё колени подкашиваются.       Клуб вынырнул из-за деревьев резким прямоугольником стекла и металла. Мексиканский хаус немного стёр край реальности, но не успокоил — просто наложил ещё один слой. Приближаясь к входу, Рената уже честно признавалась себе: прогулка в хаосе помогла плохо. Но тело пока вывозит лучше, чем голова.       Тело помнит:       Как дышать.       Как держать.       Как ставить стопы, чтобы ни одна эмоция не выбила баланс.       Как улыбаться людям, чтобы они расслаблялись и думали, что у их инструктора всё под контролем.       И помнит ещё кое-что: тёплый выдох на ключице, пальцы, скользящие по мокрой коже, и запах Яны. От этого менялся баланс центра тяжести — и превращался не в безопасный вектор, как на коврике, а в стрелку на крыше: флюгер на ржавых шарнирах, который дёргает то в одну сторону, то в другую. Катя. Яна. Обещания. Контракт.       «Не рвёмся. Дышим. До входа — обычное лицо», — напомнила себе Рената.       Лика на ресепшене выдала ключик от «С» так же, как всегда — привычным, слегка заговорщицким жестом.       — Привет. Ты сегодня до часу?       — Ага. — Рената услышала собственный голос, будто записанный заранее. — Потом ещё индивидуалка… Хотя нет, её как раз отменили.       Пара фраз про погоду, про поломанный фен в женской раздевалке. Все улыбаются. Все живут в обычном режиме. Бешеный ад в её грудной клетке никто не слышит. Отлично. Так и должно быть.       Первая группа прошла почти на автопилоте. Сами стены треклятой студии «С» держали Ренату в нужном ритме и форме — как будто помещение тихо подхватывало её там, где психика норовила провалиться в ночные кадры.       — Разворачиваем коврики к стене, — спокойно сказала она. — Сегодня нам понадобится опора.       Кто-то недовольно вздохнул, кто-то потянул коврик, шаркая по полу.       Рената обошла зал, поправляя линии.       — Подойдите ближе. Пятки под тазом, спина ровная. Ладони на стену, на уровне плеч. Да. Почувствуйте, как она вас держит.       «Запястья, — всплыл откуда-то из пятницы Катин голос. — К стене». Лента, прохладная на коже. Щелчок замка в студии.       Рената моргнула, возвращая себя в зал.       — Не проваливайтесь в поясницу, — мягко коснулась она плеча девушки в первом ряду. — Стена не для того, чтобы на неё падать. Стена — чтобы об неё вырастить опору.       Слова сами выстраивались в двойные смыслы.       — Дышим. На вдохе отталкиваемся от ладоней, рёбра расширяются. На выдохе — позволяем лопаткам тяжело скользнуть вниз. Но руки — остаются. Вы держите позицию.       Как тогда, когда Катя тихо сказала: «Пока не скажу хватит — не уходишь».       Та же мышечная память: не дёргаться, не спорить телом, только дыханием.       — Если чувствуете усталость — не убегайте из положения, — продолжала Рената, проходя за спинами. — Попробуйте сначала договориться с ней: где именно жжёт, где тянет, где страшно. Отлично. Там — и работаем.       Она почувствовала, как у одной из женщин дрогнули ладони, пальцы вжались в стену. Страх — вполне физиологический: непривычная нагрузка, слишком близко, слишком открыта грудная клетка.       — Я рядом, — сказала она тихо. — Я вас вижу. Стена не рухнет, я тоже. Только дыхание — туда, где страшно.       «Вот бы себе так сказать, — мелькнуло. — Я рядом. Я тебя вижу. Стена не рухнет, даже если ты расскажешь правду».       Музыка в колонках была уже совсем другая — спокойный плейлист клуба, нейтральный, из тех, что не цепляют. Но где-то под ним всё ещё пульсировал мексиканский хаус, застрявший в мышцах. Sangre, ritual, salvaje — тройной удар, который ни одна асана пока не могла рассеять.       Между группами всего пятнадцать минут. Мало, чтобы прийти в себя, но достаточно, чтобы всё окончательно добило.       Рената почти бегом добралась до стафф-рума, нырнула в туалет, щёлкнула защёлкой так, будто от этого можно было запереть весь мир снаружи. Холодная плитка, жёлтый свет, запах дешёвого мыла — идеально для маленького личного апокалипсиса.       Из кармана вытянула смартфон.       Экран чёрный, тихий. И как не хотелось его включать, но придётся. Там живёт Катя. Там живёт клан. Там всё, от чего так хотелось спрятаться здесь, на квадратном метре кафеля.       Едва экран вспыхнул, телефон затрясся от пачки входящих — Ренат, какие-то рассылки, родственники. Сообщения посыпались цепочкой сверху вниз, как снег по стеклу: «ты где», «видела?», «позже поговорим?». Рената не стала читать, просто выключила звук и отодвинула диалог, как штору: потом. Не сейчас. Сейчас есть задача пострашнее.       Чтобы не слушать саму вибрацию, не слышать, как каждая вспышка экрана бьёт по нервам, она тихо, почти шёпотом сказала себе в зеркало над раковиной:       — Я не могу в пятницу выйти в сцену с Катей.       Сказала и повторила, уже по строкам, как мантру:       — Не потому, что занята.       — Не потому, что устала.       — А потому, что после этой ночи с Яной я просто не зайду в студию и не надену на себя нашу привычную роль.       Слова ложились густо, тяжело.       — Я предам сразу всех, — выдохнула она. — Катю. Яну. Себя тринадцатилетнюю на той злосчастной крыше. И себя нынешнюю тоже.       Сценарий «молчать и выкрутиться» поднял руку первым, конечно. Он всегда самый шустрый. Старый, проверенный, почти семейный.       Написать: «Катя, не получается, накрыло группами, клуб запрашивает замену» — и перенести. А разговор… ну, при случае. Когда-нибудь. Когда всё само развалится, как всегда.       Эта дорожка до боли знакома: сначала маленькая ложь «по обстоятельствам», потом такая же маленькая трещина в доверии, потом обвал. Маме, Елене, себе. Список длинный.       Рената спиной прижалась к холодной стене кабинки и медленно сползла вниз, пока не упёрлась копчиком в тёплый уголок плинтуса. Положила телефон на колени. Смотрела на него, как на маленькую чёрную крышу: шаг — и полёт. Ладони вспотели, будто она держала не смартфон, а гранату без чеки.       Внутренний «тренер» — тот, что уверенно говорит людям «дышим», — неожиданно вышел вперёд и спокойно напомнил: «Сначала называем вещи. Потом уже украшаем».       И правда: контракт с Катей — именно та зона, где они обе клятвенно согласились не играть в молчанки. Пункт три с хвостиком: если появляются новые значимые связи — это должно быть сказано. Не из ревности, не из «ты моя собственность», а из безопасности и честности. Базовая гигиена их философии, как базовое мытьё рук.       Рената взяла телефон. Пальцы сами набрали первое, простейшее: «Кать, слушай, пятница под вопросом. Клуб попросил…»       Пауза.       Удалить.       Текст исчез, будто его и не было, но мерзкий привкус от него остался во рту, как от просроченного кофе.       Рената раздражённо выдохнула, потерла лоб и стала печатать снова — уже стараясь говорить «по-взрослому».       Черновик № 1 — компромиссный, «сохранить лицо»:       Кать, мне нужно отменить сцену в пятницу. Не из-за работы.       Я сейчас в таком состоянии, что выйти в студию в привычной роли — будет нечестно по отношению к тебе.       Могу я попросить у тебя отдельное время на разговор — до того, как мы что-то будем планировать дальше?       Прикусила губу, перечитывая. Да, лучше, чем «ой, клуб». Но всё ещё как-то стрёмно. И здесь нет слова «Яна». Нет слова «ночь». Нет даже фразы «у меня появилась женщина, к которой меня тянет». Нет ничего, что реально разъедает изнутри.       Тело тем временем уже подняло тревогу: под рёбрами знакомо заскреблась старая паника — та самая, детская. «Ты — источник опасности. Сейчас кого-то снова ранишь. Лучше спрячься. Лучше промолчи».       Рената положила ладонь себе на солнечное сплетение. Три медленных вдоха-выдоха, как на занятиях: вдох — до рёбер… выдох — вниз, в живот… я здесь… пол подо мной… стены держат…       Черновик № 1 она не удалила сразу — просто свернула.       Пальцы подошли к экрану снова и в какой-то момент перестали слушаться этих негласных семейных рефлексов.       Черновик № 2 вышел более прямым, почти честным:       Кать, доброе утро.       Пишу честно: мне нужно отменить нашу пятничную сцену. Не потому что со мной что-то не так физически, а потому что со мной кое-что случилось.       В моей жизни появилось «обычное», и мы вчера были вместе.       Хочу сначала с тобой поговорить и понять, можем ли мы это как-то перенастроить или нам нужна пауза/перерыв.       Если ты сейчас в ярости — это ок, я понимаю.       Можем созвониться сегодня вечером или завтра?       Она уставилась на слово «обычное» в кавычках. Их с Катей кодовое обозначение для ванильных, не-сценических, «нормальных» отношений. То самое слово, после которого Катя обычно чуть усмехалась и говорила: «Ну да, обычное. Опять кто-то решит, что ты ей вся принадлежишь».       Сейчас это слово выглядело как приговор.       И как предательство.       И одновременно — как попытка хотя бы не врать.       Сердце явно вышло за тренировочную зону, пошло куда-то туда, где у клиентов начинается паническая атака. Лоб вспотел, пальцы дрожали.       Это может ранить. Это точно разозлит. Но это хотя бы похоже на взрослую меня, а не на ту девчонку на крыше, которая пообещала исправить чужие ошибки.       Палец завис над кнопкой «отправить».       Секунда. Две. Пять.       И тут внутри что-то жалобно пискнуло: «А если она после такого вообще развернётся и не приедет в Гданьск? Если скажет: раз у тебя обычное, то и пожалуйста — здоровья, счастья в личной жизни».       Страх потерять Катю — как опору, как рамку, как человека, который наконец-то видит в ней не только маску «милая йога-девочка», — оказался всё ещё слишком большим. Не настолько, чтобы продолжать врать, но достаточно, чтобы разломить честность пополам.       Рената выдохнула, выделила весь текст черновика № 2 и стёрла.       Потом, почти автоматически, набрала новый, уже третий:       Катя, пятница — Studio C не ок. Я… не знаю, как это объяснить в одном сообщении. Я хочу тебя видеть. Очень. Но не там.       Можем потом, не в студии? Я скажу нормально, не так. Только, пожалуйста, не отменяй Гданьск из-за меня.       Вот так.       Без «Яны».       Без «мы были вместе».       Но хотя бы без вранья про клуб и группы. Маленький шаг из зоны молчаливого договора, но всё ещё далеко не туда, куда звала её честность.       Экран послушно показал: «Отправлено».       И тут же — под текстом мелко: «Был(а) в сети 5 минут назад».       Классика жанра.       Катя где-то рядом, в цифровом эфире, и в любую секунду может превратиться в ответ. Или в молчание.       Рената поднялась с пола, чувствуя, как затекли ноги. Убрала телефон в карман так, будто прятала улики, включила воду и тщательно вымыла руки — до костей, до иллюзии, что можно смыть липкий осадок полуправды.       Перед дверью в студию «С» она на секунду замерла, сделала ещё один глубокий вдох-выдох. Вторая группа уже собиралась: люди стелили коврики, поправляли резинки на волосах, смеялись о чём-то своём.       Рената вошла, собрала взглядом зал и сказала:       — Добрый день. Сегодня у нас будет чуть больше работы с балансом. Иногда опоры в жизни меняются, и важно почувствовать, что устойчивость — внутри, а не только снаружи.       Кто-то улыбнулся, кто-то кивнул, кто-то уже полез поправлять коврик к стене. Для них это была просто красивая метафора от инструктора. Для Ренаты — первая честная фраза за весь день.

***

      К концу занятия голова гудела уже не от мексиканского баса, а от людей.       Вторая и третья группы честно получили свои растяжки, балансы и шавасану «под спокойный плейлист», а Рената — ещё один круг в собственном аду.       — На сегодня всё, — сказала она мягко. — Спасибо, что были. Берегите колени и поясницу, остальное выдержит.       Люди заулыбались благодарно, свернули коврики, кто-то подошёл уточнить про упражнения от шеи. Всё это происходило как будто в ватном колпаке: Рената отвечала, кивала, улыбалась. Тело по-прежнему вывозило лучше, чем голова.       Когда зал наконец опустел, она заперла дверь «С» и выдохнула, как после заплыва. Или перед. Доходишь до бортика — а там Яна. Договор был именно такой.       Яна ждала у клуба, как и обещала. Стояла, облокотившись о свой T-Roc, в серой худи и чёрной куртке, руки в карманах. День выжал из себя максимум октябрьской ясности: поднявшийся ветер вытряхивал из крон последние листья, которых, как назло, оказалось ещё очень много. На фоне этого летящего безобразия Янина фигура выглядела странно спокойной и очень конкретной — как будто кто-то поставил в общем хаосе галочку: вот опора.       — Инструктор по балансу, — сказала она, когда Рената подошла ближе. — Как твой личный?       — В стадии переговоров, — честно ответила та. — Но пока держусь в вертикали.       — Это уже успех. — Яна поцеловала взглядом, физически едва удержались, чтобы не смущать случайных прохожих. — Поехали? Или тебе нужно ещё тут что-то доделать?       — Только выдохнуть. — Рената качнула головой. — Остальное можно уже в движении.       Сели в машину. Тёплый салон пах кофе и немного парфюмом, немного теплом кожи.       — Куда едем? — спросила Яна, уже заводя мотор. Они уже договорились, что к Ренате, но хотелось бы уточнить адрес, до сих пор остававшийся тайной.       — Студия на окраине, — ответила Рената, чувствуя, что никак не может вытрясти этот туман из головы. — Не морской вид, не рекламный проспект, но крыша над головой честная.       Ехали сначала молча. Дорога весело бежала через город с его перекрестками, трамваями и витринами. Где-то далеко наверняка шумело море, но здесь оно ощущалось только влажностью в воздухе.       — Ты правда из Еката? — спросила Яна. — Вернее, давно?       — Правда и прилично, — кивнула Рената. — Город, где зима — это когда минус двадцать, зато честно. Клан, родители, гимнастика с четырёх лет. Потом… стало тесно. В твой Питер я сбежала в семнадцать — формально «поступать к тётке поближе». На деле — просто подальше от всех.       — К тётке? — В голосе Яны мелькнул интерес.       — Ага. Алла Аркадьевна. Переводчица. Васильевский остров, кухня, заваленная книгами, и айенгар-йога три раза в неделю. Там мне впервые объяснили, что тело — не только инструмент, которым ты кому-то что-то доказываешь, но и дом.       — Питер как программа реабилитации. — Яна улыбнулась, явно касаясь мысленно «своего» города.       Рената тоже улыбнулась. Они обменялись короткими взглядами, как у Киплинга: мы с тобой одной крови.       Навигатор объявил поворот, Яна свернула, петляя между похожих домов.       — Готовьтесь, — предупредила Рената. — Сейчас будет не очень instagram-friendly локация.       — Я сюда не за картинками, — спокойно заметила Яна. — Хотя ты, конечно, картинка.       Так смеясь, поднялись на пятый. Студия Ренаты действительно была микроскопической. Квадратов двадцать, если щедро мерять: узкий коридорчик, сразу же мини-кухня с раковиной, плиткой и чайником, напротив — душ и дверь в крошечный санузел, дальше — комната. В комнате — раскладной диван, маленький столик у окна, стеллаж с книгами и ковриками, пара гантелей, корзина со стиркой.       Окно выходило на проходную улицу, ведущую к станции СКМ. Ночью там постоянно слышались поезда, и Рената до сих пор не решила, раздражает её это или успокаивает.       — Ух ты, — сказала Яна, зайдя внутрь и сняв кеды. — Микро-лофт йога-номада.       — Очень микро, — поправила Рената. — Осторожно, здесь всё вплотную ко всему. В плюсах — до чайника один шаг, до кровати — полшага, ошибиться сложно.       Она протиснулась мимо Яны к кухонному уголку, чтобы поставить чайник. Пространство тут же отозвалось первым «столкновением»: Янина грудь скользнула по её спине, куртка тихо прошуршала.       — Вери сорри, — тихо рассмеялась Яна ей в затылок. — Нарушаю социальную дистанцию.       — Здесь такой функции нет. — Рената чуть наклонилась вперёд, освобождая проход, и почувствовала, как по позвоночнику пробежал электрический ток. — Пространство сразу перескакивает в режим «тактильная терапия».       Яна, проходя, ненавязчиво провела пальцами по её талии. Глупое маленькое движение, но от него Ренате одновременно захотелось и прислониться к ближайшей стене, и схватить её за руку. Чайник вскипел очень символично. Рената достала две кружки — разные, с разных прежних квартир: одна с облупившейся синей полоской, другая — совершенно белая.       — Чай, кофе, какао, кровь ритма? — спросила она, выдвигая коробку с пакетиками.       — Чай, пожалуйста. — Яна села на край дивана, но тут же оказалась слишком близко к столу и стеллажу; колено упёрлось в стену, локоть — в стопку книг. — Баланс пространства у тебя, конечно, интересный.       — Зато всё по делу. — Рената поставила кружки на стол и присела рядом, автоматически подобрав под себя ноги. — Это мой дом в формате carry-on. Чемодан, коврик, ноутбук и плюс-минус пару книжек.       — И ты, — мягко добавила Яна. — Самое главное.       Фраза повисла в воздухе, словно ещё один предмет интерьера — только тёплый.       Рената повернулась к ней, и расстояние между их лицами оказалось смешным. Полтора вдоха. Никаких «я не хотела» здесь уже не предусматривалось.       Поцелуй вышел тихим, почти аккуратным — сначала. Как будто обе проверяли, не рухнет ли от этого хрупкая конструкция микростудии. Не рухнула. Только мир чуть сместился, как ковёр под ногами.       — Мне нравится здесь, — сказала Яна, когда они всё-таки оторвались друг от друга. — Не потому, что красиво. Потому что это очень ты.       — Бюджетная версия, — попыталась отшутиться Рената.       — Самая ценная, — спокойно ответила Яна и чмокнула её в висок. — Слушай… ты сегодня где планировала ночевать? Здесь или…       — Сегодня — здесь. — Рената кивнула. — Но если ты не против, я бы к тебе в «эфирную студию» перебралась. У меня же завтра стрим.       — Стрим? — Яна приподняла бровь.       — Так я называю наши семейные видеоконференции, — вздохнула Рената. — Завтра у мамы юбилей, нужно в эфире появиться: поздравить, покивать, показать, что я всё ещё жива и не совсем слетела с катушек на своём море.       — М-м, родной дом. — Яна слегка поморщилась, но без осуждения — скорее, с пониманием. — Ты рада этому стриму?       — Да как тебе сказать… — честно ответила Рената. — Но там ещё весь клан в комплекте и брат, который до сих пор считает меня предательницей. Поэтому вчера я просто выключила телефон. И делала вид, что мира вне не существует.       — Классическая стратегия выживания. — Яна провела пальцем по её запястью. — А сейчас?       — Сейчас придётся включить. — Рената скривилась. — Иначе завтра меня будут поздравлять уже не как живую, а как пропавшую без вести.       — Включай, — кивнула Яна. — Я рядом. Если что, спрячемся под одеялом.       Телефон нашёлся в рюкзаке под вещами из клуба в стирку. Экран вспыхнул картинкой с жизнерадостным черепом в цветах и тут же телефон ожил непрерывной вибрацией. Сообщения посыпались одно за другим, уведомления выстраивались колонкой сверху вниз. Яна прыснула от смеха.       — У тебя тут, кажется, свой маленький Латин-хаус, — заметила она.       — Тelenovela del clan. — Рената усмехнулась, сунув телефон в карман джинсов и собирая общий ворох вещей из рюкзака и корзины. — Сезон «Где наша девочка и почему она на море без постоянного дохода».       Они вместе посмеялись. Смех немного сбил напряжение. Потом Рената, загружая ворох в стиралку, глубоко вдохнула и, уже одна, пробежала сообщения. Быстро, по диагонали: брат — всплески, мама — восклицательные знаки, тётка — спокойные «отзовись, когда сможешь».       И среди этого — «Катя».       Сердце сделало короткий хлёсткий удар.       Рената выдохнула, замерла. Открыла сообщение.       > Гданьск я не отменяю. Видеть тебя хочу.       > Studio C можем отложить. Формат подумаем вместе.       > За «обычное» никого не казню, только за исчезновения без связи.       > Когда будешь готова сказать нормально — я рядом.       Она перечитала дважды.       Вот чёрт.       Конечно же, Катя. Конечно, она умудрилась услышать про «обычное» даже там, где оно так и не было произнесено. Узнать между строк.       «Видеть тебя хочу» — от этих трёх слов и точки в груди стало одновременно легче и тяжелее.       Легче — потому что Гданьск не отменён, дверь не захлопнута.       Тяжелее — потому что теперь эта дверь стала очень конкретной: через неё придётся пройти и сказать «нормально».       Рената почувствовала, как мир на секунду раздвоился: в одной части комнаты — Яна, которая с интересом знакомится с бытом Ренаты; в другой — Катин текст, сухой и точный, как контракт.       Две системы координат. Две опоры. И она — между, как тот флюгер на крыше.       Телефон тихо погас, когда она не стала сразу отвечать. Рената отключила звук и вернулась к Яне.       — Ну? — спросила та спокойно. — Мир всё ещё стоит?       — Стоит, — сказала Рената, и голос у неё чуть дрогнул, но не сломался. — Просто… баланс нагрузили ещё немного.       — Значит, будем работать с балансом. — Яна протянула к ней руку. — Специалист у нас, к счастью, есть.       Рената взяла её ладонь, чувствуя, как внутри снова поднимается ритм — не мексиканский, а свой, новый.       Sangre, ritual, salvaje — где-то в мышцах ещё отдавало вчерашней прогулкой. Но прямо сейчас рядом сидела женщина, у которой в словаре были ещё и другие слова, и это, честно говоря, страшило не меньше.