До двенадцати свободна

— Уходи, Ангела, — повторила Яна, слушая, как шаги Ренаты сбегают вниз по лестнице — уносят её от квартиры с этим «прекрасным» набором утренних сюрпризов. На саму Ангелу смотреть не хотелось. Яна знала её лицо наизусть: каждую родинку, каждую ресницу, знала, как меняется тень под глазами после секса и как она смеётся, запрокидывая голову. Знала, потому что когда-то любила эту женщину с упрямой верой в «единственную на всю жизнь» и тем же упрямством потом отказывалась видеть чужие следы. Тем неприятнее было теперь всё это помнить. Прошлое должно оставаться в прошлом — только тогда у него есть шанс со временем стать нейтральным, может быть даже набором красивых воспоминаний. А не являться с утра, требовать платы за свой заплаканный вид и проценты за прожитые вместе годы. Собственно, говорить давно было не о чем. Всё, что имело смысл обсудить по-человечески и по закону, они проговорили — с разной степенью успеха — ещё два года назад. Сейчас Ангела просто в очередной раз выезжала на Янкиной вежливости: на том самом старом ресурсе «выслушай, поясни, смягчи, возьми на себя ещё кусок ответственности, потому что ты крепче держишься». Ресурс всё ещё включался, но Яна ясно чувствовала — это последнее включение. Неприятно, но полезно было осознавать факт в действии: много лет Ангела точно знала, на какую кнопку нажимать — «ты же у меня самая разумная, я без тебя не…» — и негласной, только интонацией, дописывала: «ты же должна войти в положение». — Ты… — голос Ангелы упрямо цеплялся за порог. — Не можешь просто закрыть дверь. Я с четырёх утра к тебе ехала. Имей совесть. Я не уйду, пока не получу адрес. Я имею право знать, где моя дочь… Ангела говорила и говорила, обволакивая словами, жалобно-агрессивной интонацией и железной уверенностью, что всё это — норма. В каждом её движении и взгляде слышалась сермяжная правда пани Людмилы: либо ты берёшь своё, либо тебя используют. А «своё» у них всё, до чего только дотягиваются руки, потому что им все должны. И ведь она — Яна — столько лет это принимала. Удивительно! — А у тебя тут шоу, оказывается, — истолковав Янкино молчание как знак согласия, Ангела перешла к пункту «обвинение». — Веселишься, конечно. Это ведь не у тебя дочь неизвестно где и что с ней по чужим людям. А может, там тебе других детей подкинули? Хотя… у таких, как эта, обычно вообще… Резкий грохот и привкус пыли — как вспышка. Дверь захлопнулась неожиданно и с таким оглушительным звуком, что, казалось, дом содрогнулся. Яна даже не сразу поняла, что это именно она её закрыла. Чем ударила — рукой, плечом, ногой, силой мысли? Всё произошло как вспышка: белая, ослепительная и почему-то красная. В висках бешено и страшно заколотилась ярость — та самая, с которой в аффекте убивают и потом не помнят деталей. Сквозь гул — а ярость, как выяснилось, умеет гудеть, — едва пробивалось: Ангела молотит в дверь. Глухие удары кулаков по дереву, визгливые слова, не складывающиеся в смысл. Значит — жива. Стук доходил до слуха Яны, будто из-под воды: не звуки даже, а сейсмические волны — чужие, настойчивые, лишние. Вот только у Яны сейчас было достаточно своего бешеного ритма — он колотился в висках. Кричать она, в принципе, никогда не умела. Наверное, даже новорождённой — шутка, конечно, но близко. Вместо крика закрыла глаза и медленно-медленно выдохнула. Громче, чем Ангела в дверь, в теле стучала её собственная кровь и в ней вопрос — что это было? «У таких, как эта» — нашёлся спусковой крючок. Сработал раньше, чем мозг успел что-либо обработать. Эта формулировка до сих пор отдавала в каждом ударе пульса, грозя поднять новую волну чего-то дикого и едва управляемого. Яна всегда ненавидела, как Ангела и её мать легко обесценивали людей. Любых. Прохожих, соседей, кого-то в разговоре. Просто чтобы унизить, компенсируя свою несостоятельность. Но сейчас эта поганая привычка врезалась не в кого-то. Она ударила по Ренате. Результат оказался удивительным даже для самой Яны. Яна отлепила ладонь от двери, чувствуя, как под подушечками пальцев ещё вибрирует её собственный удар, и только тогда позволила себе отойти вглубь квартиры. Телефон всё это время лежал в другой руке. На экране аккуратно горел красный кружок записи. Яна коснулась его, останавливая диктофон, и автоматически сохранила файл. Пальцы сами дописали короткую пометку: «A. — утро, вс». Удалить — значило в очередной раз сделать вид, что ничего не было. Но, не в этот раз. Остановилась на перекрестке: прихожая, гостиная, кухня. Шум за спиной утих — сама Ангела ушла или соседи вмешались, Яна узнает позже. Узнает, даже если не захочет знать, как о повышении цен на ЖКХ и прочих таких новостях. Тишина в квартире была не совсем тишиной — скорее белым шумом: что-то и ничего одновременно. «Рената уже далеко», — отметила Яна сухо, просто как факт. Шаги на лестнице стихли минуту назад. И она очень надеялась, что у той действительно играла музыка в наушниках или она успела уйти достаточно далеко, чтобы не слышать всего, что здесь только что произошло. Инструктор с красивой стрижкой и словами «люблю тебя» на выходе из зоны турбулентности. Хороший выход, между прочим. Куда честнее многих официальных прощаний, которые Яне приходилось оформлять. Пока ум пытался обрести новое равновесие и карту, ноги решили донести тело до спальни. Здесь, как на предыдущем перекрёстке, Яна снова остановилась, огляделась: смятая постель, подушки как после небольшой войны, одеяло сползло на пол. На спинке стула пусто — вещей Ренаты нет. Зато под стулом её большая сумка со сменкой, а на тумбочке — зарядник, который она забыла выдернуть из розетки. — Конечно, — тихо сказала Яна в пространство, поднимая провод двумя пальцами. — Хвост. Она аккуратно свернула шнур, положила рядом со своим телефоном — как визуальное напоминание: человек не исчез, просто вышел в другой эпизод. Потом села на край кровати, упёрлась ладонями в матрас, почувствовала под пальцами складки простыни, остатки тепла. Мысли пытались разорваться в разные стороны: «позвонить отцу Ани — уточнить, всё ли ок»; «написать Ренате — хотя бы одно вменяемое сообщение, прежде чем она дойдёт до клуба»; «лечь обратно и сделать вид, что утро не началось». Против последнего варианта громко высказалось тело: утро, вообще-то, началось отлично — даже интереснее, чем вчера, если бы не эти «хвосты». — По порядку, Канн, — сказала она уже вслух. — Сначала душ. Потом Аня. Потом Рената. У неё тренировка, скорее всего, уже идёт, сейчас она всё равно не прочитает и не ответит, а ты будешь нервничать. Яна посмотрела на часы — без девяти девять. К половине десятого она уже, приняв душ, сидела в кухне с кружкой кофе из аэропрессa, который обычно успокаивал лучше любого дыхательного упражнения. Сегодня кофе больше напоминал техническую жидкость: горько, горячо и без обещания чудес — просто смазка, чтобы шестерёнки не скрипели. Телефон под рукой коротко вспыхнул — сообщение от отца Ани: ещё одно фото с ранчо, на этот раз Аня в шапке, с конём на заднем плане и неожиданно настоящей улыбкой. «Жива, как видишь. Отвечу после выходных» — дописал он. — Хорошо, — тихо сказала Яна экрану. — Жива — и славно. Она написала в ответ пару строк по делу: что Ангела была у неё утром, что, вероятно, стоит ожидать от неё каких-то резких шагов и что всё лучше фиксировать. Сухо, по-деловому. О том, что саму ещё трясёт, упоминать смысла не было. Совет Паулины — вызывать экзорциста — неожиданно показался хорошей идеей. До полудня Яна честно попыталась вернуться к обычной жизни: сняла и отправила в стирку постельное и полотенца, протёрла все поверхности от пыли, лап и нехорошей энергии, прошлась с влажной уборкой — остальное время за чистотой полов следил робопылесос. В одиннадцать, собрав ланч из остатков вчерашнего ужина, села за ноутбук, проверила почту, даже пару раз поймала себя на том, что действительно читает письма клиентов, а не прокручивает в голове сцену в подъезде. Но стоило взгляду упасть на край стола, где лежал аккуратно свёрнутый Ренатин зарядник, внимание съезжало. В бессчётный раз за два часа она поймала себя на мысли: как она там? Не в юридическом смысле — «успела ли в клуб» — а в человеческом: насколько сильно сейчас накручивает себя, сколько сценариев успела дорисовать к утренней сцене. Или вообще решила: «Нафиг такие бонусы. Разберёшься со своим прошлым — тогда приходи». Около двенадцати Яна решительно закрыла ноутбук. — Так, — сказала вслух, — если я сейчас не перестану делать вид, что работаю, я начну сама себе врать. Клуб недалеко — двадцать минут пешком или десять минут на машине, если повезёт с парковкой. Ровно столько, чтобы успеть придумать хоть какое-то внятное первое предложение. Она взяла телефон, долго смотрела на экран, словно тот должен был сам подсказать текст. В конце концов пальцы набрали: «Я буду около клуба к часу, ближе к концу твоего блока. Никаких засад у дверей, просто буду где-то рядом. Если после тренировки тебе не захочется меня видеть — напиши «не сейчас», я уйду и напишу всё текстом. Мне важно объяснить утро, но выбираешь ты.» Она перечитала сообщение несколько раз. Убрала «очень» перед «важно», стёрла первое, рефлекторное «прости за этот цирк». Извиняться за чужой цирк она перестала в тот момент, когда выгнала Ангелу из квартиры. И не собиралась к этому возвращаться. Наконец нажала «отправить», положила телефон и только потом встала — искать ключи, обувь и пальто. В этот раз её собственные шаги по лестнице были не бегством и не погоней. Скорее — тем самым «движением навстречу», о котором она столько раз говорила клиентам, подписывая с ними брачные договоры. «Попробуем применить теорию на практике, Канн, — подумала она, выходя на улицу. — На худой конец у нас всегда есть план Б: текст на три абзаца и честное «я всё равно здесь».» Дорога до клуба заняла меньше десяти минут. Машину удалось оставить на соседней улице — она специально не стала парковаться у самого входа, чтобы не выглядеть ангелом, дежурящим под стеклянной дверью в ожидании «свой/чужой». Перешла через дорогу, встала чуть в стороне, у той самой линии, где асфальт сдавался и начинался парк. Телефон показал 12:47. До конца блока оставалось тринадцать минут — достаточно, чтобы успеть ещё раз передумать и уехать. «Если она напишет «не сейчас», — спокойно сказала себе Яна, — я развернусь и уеду. Сдержу слово. Если не напишет вообще… тоже уеду. Не сегодня, так завтра будем объясняться текстом» Экран оставался пустым. Внутри тоже было подозрительно тихо — как перед грозой. Когда двери клуба наконец выпустили первую волну людей — цветные пуховики, спортивные сумки, разговоры про расписание и абонементы, — Яна поймала себя на том, что сканирует выход с вниманием, которое обычно оставляла для зала суда. Не на лица, а на жесты: кто идёт быстро, кто смотрит в телефон, кто задерживается у ресепшена. Рената появилась не сразу. Сначала иссяк основной поток — те, кто спешит домой, потом пара знакомых по виду инструкторов, ещё чья-то детская шапка с ушами. И только потом — она. С сумкой на плече, плаще на распашку, видимо накинутом второпях, в чёрной водолазке и джинсах — чистые линии, к которым Яна уже успела привыкнуть за эти двое суток. Шла быстро — тело ещё в темпе после блока, шаг уверенный. Телефон держала в руке, но не смотрела в него: взгляд бегло прочёсывал пространство перед клубом. На секунду Яна всерьёз подумала, что Рената её не увидела. Потом — что увидела и сделала вид, что нет. И только затем заметила, как её глаза ловят именно тот сектор, где она стояла. Рената ускорилась на пол-шага, почти перешла на лёгкий бег. — Я получила твоё сообщение, — выдала она вместо «привет», остановившись напротив. Дыхание ещё чуть сбившееся, но явно от работы, а не от паники. — Ответить нормально времени не было, у меня тут локальный мобильный апокалипсис. Она развернула к ней смартфон: по разблокированному экрану летели уведомления из всех мыслимых мессенджеров — строки сменяли друг друга, как чат на разогнавшемся стриме, где модераторы уже сдались и успевают только моргать. Яна невольно хмыкнула: на фоне этого потока её собственное сообщение действительно должно было выглядеть как снежинка посреди рекламной бури. — Семья, — пояснила Рената и продолжила, пытаясь понять по взгляду Яны, о чём та думает, — предлагаю равноценный обмен: твои откровения заплаканных женщин на лестничной площадке — на видеотрескотню моих подгулявших родственников, чья любовь иногда звучит так громко, что её легко перепутать с ненавистью. Идёт? У Яны внутри сначала коротко хмыкнул профессионал: о, у нас тоже есть токсичные родственнички. Потом — совсем другая часть, та, которая слушала только подстрочник: она не отстраняется, она включает «мы». — Увези меня, пожалуйста, сейчас в любое пустынное место, — добавила Рената уже мягче. — Где я быстренько получу дозу семейной любви и никто больше от этой радиации не пострадает, а потом мы с тобой устроим друг другу сеанс психотерапии или… по выбору. Яна несколько секунд просто смотрела на неё. На живые, блестящие странным возбуждением глаза, на платок, который она узнала — свой, теперь завязанный на ремне сумки. На плечи, которые ещё держали осанку инструктора, но под этим уже намечалась усталость человека, который тоже провёл утро не по расписанию. Она не ушла. Она пришла ко мне. И просит не «объяснить ей мир», а вместе выдержать две параллельные семейные катастрофы, — спокойно зафиксировала Яна. — Конечно, — сказала Яна наконец. Голос прозвучал даже спокойнее, чем ей казалось. Она вытащила руку из кармана и протянула её ладонью вверх — жест союзника, а не спасателя. — Идём, пока меня не нашла твоя коалиция ведьм и не потребовала официальный отчёт, что я сделала с их главной. Рената коротко хохотнула — тот самый странный смех, который Яна уже успела полюбить. Взяла её за руку так, будто это было продолжение вчерашнего пледа, а не новое соглашение и сказала только — давайте ваш край света. Собственно, далеко ехать и не предполагалось — здесь море везде либо близко, либо очень близко. Смущало другое: местные люди в выходные, если уж совсем не льёт стеной, предпочитают песчаную линию побережья всем городским «бродвеям» и бродят по ней от рассвета до заката. То есть выкатиться к морю — не проблема, а вот найти место более-менее безлюдное — задача со звёздочкой. — Есть у меня один вариант, — сказала Яна, выводя машину со стоянки. — Он чуть дальше, но если минут двадцать ещё терпится, я отвезу тебя на безлюдную планету. Там можно хоть заораться. И, что удивительно, связь отличная. — Окей. Сейчас напишу им «двадцать минут»… — серьезно ответила Рената, пальцы заскользили по дисплею смартфона. Яна посмотрела искоса и вернула взгляд на дорогу. Видимо и правда не до шуток. Движение было достаточно свободным, так что можно было держаться на максимальной разрешенной, только чуть внимательнее. Отправив сообщение, Рената заблокировала экран и просто положила телефон на колени. Звук был выключен, но Яна даже сквозь общий фон поездки слышала всплески вибрации: короткие, нервные толчки. От них ей самой становилось неуютно. Во-первых, между ней и Ренатой всё ещё дрожала утренняя сцена в прихожей, прошитая её легкомысленно-очень-искренним «люблю тебя». Яна не сомневалась, что Рената озвучила именно то, что чувствовала в тот момент, — и от этого диссонанс был только сильнее: такими словами не бросаются «просто так», если они что-то значат. Во-вторых, что там за карусель с этим кланом, из-за которой Рената сейчас словно на иголках? Ну юбилей, ну мамин… Яна мысленно делала поправку на то, что семьи бывают разными, и, видимо, в Ренатиной фамилии так принято. Но всё равно хотелось понять — что именно там принято: нервничать? звонить каждые две минуты? считать любовь количеством сообщений? Ясно было пока одно: Рената точно не пыталась спрятаться за предлог стрима от Яниных объяснений — он и правда держал её в нервном напряжении уже не первый день. Но всё-таки? Почти «забыв» за этими рассуждениями о самой Ренате — то есть воспринимая сейчас больше мысленный фон и дорогу, — Яна была в большей степени именно в пути. Держалась полос, где позволенная скорость выше, прикидывала, где поменьше загруженность. В итоге гораздо раньше обозначенных двадцати минут вылетела к знакомому повороту далеко за чертой населённых пунктов, обогнула одинокую заправку и, сильно сбросив скорость, покатилась по узкой ленте доисторического асфальта. Лента закончилась такой же древней площадкой с парой железных, почерневших от времени лавочек и столбом, на котором когда-то, видимо, висела табличка с названием остановки. Два года назад Яна наткнулась на это место случайно — навигатор врал и петлял, — и тогда долго не могла поверить собственной удаче. Такой колоритный раритет. Вот только Ренате, похоже, было сейчас не до пейзажей. Смешно сказать, но она напоминала человека, которому очень срочно нужно в туалет. Только вместо двери с заветным значком её ждало семейное включение по видеосвязи. И когда оно наконец случилось, Рената даже выходить не стала — только коротко огляделась: конечная станция на краю географии, вокруг никого, Яна за рулём — и подтвердила соединение. Салон машины наполнился голосами — прямой эфир из клана. На экране резко возникло кафе или ресторан где-то далеко: яркий свет, столы, с тарелками и салатами, люди… Телефон, судя по картинке, держала чья-то рука — шаткая, с ярким лаком и браслетами; камера гуляла, цепляясь то за торт с цифрами, то за лица, возникающие крупным планом и так же быстро исчезающие. — Привеееет! — мгновенно включилась Рената в маске радости. Голос у неё тоже сменился — стал выше, звонче. В ответ разом загудело: — Ренатка! — Где наша? — Покажи себя нормально, что там за темнота? — Ты почему такая худая, тебя там вообще кормят? — А где твой… ну этот… клуб? Ты сейчас там, да? — Мам, подвинься, я не вижу её! Фразы летели поверх друг друга, не складываясь в диалог, больше напоминая чат на перегретом стриме: никто никого не слушает, каждый бросает свою реплику в общий котёл. Где-то на заднем плане смеялись; кто-то спорил, на каком уровне громкости должна играть музыка; женский голос с характерными нотками «старшей в роду» громко спрашивал, не нашла ли Рената «нормальную работу» и «когда уже приедешь как человек, а не на два дня». Яна почувствовала, как у неё внутри автоматически включается профессиональный режим наблюдателя: кто ведёт, кто поддакивает, кто провоцирует. Чужая семейная система размахивала руками прямо у неё в салоне. Этого было более чем достаточно. Она потянулась к ручке, открыла дверь и выбралась наружу, аккуратно прикрыв за собой, чтобы не хлопнуть. Погода сегодня была привычно серой, но тихой и тёплой — вполне подходящей, чтобы просто постоять снаружи, подышать и дать Ренате возможность отработать этот «шабаш» без лишних свидетелей. Яна обошла машину, отошла на несколько шагов в сторону, к краю площадки. Отсюда море не было видно, но чувствовалось: в воздухе, во влажности, в тихом гуле где-то сбоку. Она слушала только это — и своё дыхание. Не стрим. Не чужие голоса. В какой-то момент к какофонии в салоне добавился знакомый смех Ренаты — тот самый, странный: чуть выдохшийся, с хрипотцой, как после забега, а не от радости. Потом стало тише. Пауза, разговор уже тем нижним, взрослым голосом, который обычно в семьях включают, когда хотят всё «разрулить». Наконец звук обрезало: дверь хлопнула мягко, без Янкиного утреннего грохота, и Рената выбралась наружу. Лицо у неё было нормальным — в том самом смысле, в каком люди говорят «ну, нормально» и смотрят куда-то мимо. — Пойдём к морю, — произнесла она бесцветно, подходя ближе. Яна всмотрелась внимательнее: губы ещё помнили улыбку для семейного стрима, но глаза были пустыми, как после слишком яркого света. Голос не дрожал, и именно это она знала как тревожный признак: когда по-настоящему плохо, люди часто звучат слишком ровно. — Ты в порядке? — уточнила Яна. Не из вежливости — как запрос пароля: «ты сейчас ещё держишься или уже на грани?» — Нет, — Рената дёрнула плечом. Ещё держится. — Пойдём к морю. Яна не стала ни обнимать, ни брать за руку — только кивнула в сторону тропинки, ведущей к воде, и сделала первый шаг. Включился тот самый её «режим сопровождения»: идти рядом, подстраивать темп, держать рамку и не лезть с утешениями, пока человека ещё трясёт. До воды отсюда минут десять пешком: узкая тропинка между редкими деревьями, песок, который начинался почти сразу за площадкой, запах соли в сыром воздухе. Молчание первых метров было плотным, но не враждебным. Салон с клановыми голосами остался за спиной, утренний грохот двери — тоже. Впереди делалась видимой полоска серого моря. Яна вдруг поймала себя на мысли, что уже не пытается подобрать «правильные» слова — ни как юрист, ни как та самая «разумная». Всё нужное сейчас уже прозвучало: её утреннее «останься», Ренатино лестничное «люблю тебя» и это честное «нет». Оставалось только идти рядом и выдержать. Когда песок под ногами стал мягче, а море — ближе, Яна посмотрела на Ренату и подумала, что, возможно, именно так и выглядит начало чего-то настоящего: когда на вопрос «ты в порядке?» можно честно сказать «нет» — и не остаться после этого одной.