До двенадцати свободна

— Я не люблю цукини, — заявила она громко. Настолько громко, что сама же и проснулась. Вот только не сразу поняла где: сначала вообще всплыло ощущение студии, затем Катино «напиши, чего ты хочешь вместо С.», и только потом — тёплое Янино плечо под щекой. Тепло рассмеялось — сонно, лениво. Рената разлепила ресницы: — Чего? — А почему? — всё ещё смеясь, переспросила Яна. Они спали под одним одеялом на самом краю, будто всю остальную кровать заранее кому-то обещали. Подушки вообще валялись на полу. — А баклажаны любишь? Или эти… патиссоны? Её голос вместе с дыханием и смехом касался кожи, вызывал щекотку — хотелось увернуться и не уворачиваться. — Иди к чёрту, — рассмеялась в ответ Рената. — Я сама не поняла, что сказала, а ты повторяешь. — Да ты вообще болтушка, — протянула Яна, зевая и улыбаясь одновременно. Голос у неё был ещё совсем утренний, чуть хриплый. — Ещё и от меня глупостей нахваталась: вчера про какой-то контракт несла, но там одно слово только и можно было разобрать, а сегодня — цукини. Реально их не любишь? — Да нет, люблю, — тихо ответила Рената, чувствуя, как сердце уходит в пятки. Кажется, раньше её ночные речи до такого не доходили: максимум — проснуться от собственного хохота без видимой причины. Ещё чуть-чуть — и про контракт во сне добавится имя, детали и тогда уже лучше вообще не просыпаться. Рената на секунду прижалась носом к Янкиной шее, пряча лицо, а потом, уже почти нормальным голосом, спросила: — А где будильник от наших религиозных соседей? Проспали, что ли? — Я ни при чём, — открестилась Яна, лениво повела плечом. — Да и рано ещё, мне кажется. — Кстати… всегда хотела… — начала вдруг Рената и сама, услышав, как звучит, запуталась: — ну, в смысле, не всегда, а после того, как тебя увидела, меня один вопрос занимал особенно… — Опасное начало, — прошептала Яна где-то у ключицы. — …как ты спишь с этими волосами, — закончила Рената. — Собираешь или с распущенными? Но вот уже две ночи с тобой — и до сих пор не выяснила. — Ай-яй-яй, — пропела в ответ Яна, слегка отстраняясь, чтобы увидеть её лицо. — И чем ты только занималась эти две ночи? Рената фыркнула, высвободилась из объятий и приподнялась на локте. Одеяло соскользнуло, открывая плечо и часть спины. Волосы Яны оказались собраны в косу, лежали тёмной полосой на светлом поле простыни. — Когда успела? — искренне удивилась она. — Я же вроде всё время на тебе лежала. — Профессиональная тайна. — Яна потянулась, выгибаясь, как кошка, и свободной рукой потянулась к её голове. — А я всегда мечтала о такой стрижке, как у тебя. Но так и не решилась. Пальцы легко коснулись коротких волос Ренаты, прошлись от макушки к затылку. Та чуть склонила голову навстречу, почти как на занятии, когда просили «найти опору», и щека мягко легла в ладонь Яны. — У меня максимум отрастают до плеч, — сказала Рената, глядя в глаза. В этой позе им было удобно рассматривать друг друга почти в упор — зрачки, ресницы, маленькие морщинки от улыбки. Яна тоже смотрела, не отводя взгляда, и в обеих разгорался знакомый огонь — тот, который не спутать ни с чем: тёплый, уверенный, без счётчиков и тарифов на нежность, той невидимой бухгалтерии, которой их обеих шантажировали в прежних версиях близости. — Мне ещё в клуб на йогу, — полушёпотом напомнила себе Рената, и где-то в глубине сознания даже всплыло «восемь тридцать выйти, девять быть в клубе», но это было просто строкой в чужом расписании. — Как же сексуально звучит. — Яна улыбнулась и мягко перевернулась, оказываясь сверху. Матрас пружинил под ними, одеяло окончательно сбилось к ногам, собираясь тяжёлой складкой у ступней. Коса скользнула по плечу и щеке, оставляя прохладную линию на коже. Рената выдохнула, чувствуя под лопатками знакомую пружину матраса, под пальцами — Яну, которая никуда не спешит и не считает ни минуты, ни прикосновения. И позже, когда тело медленно успокаивалось, волнами отходило от пика и сон снова почти накрыл обеих, Рената, не открывая глаз, мечтательно сказала: — Выходной хочу. С тобой. Целый. — Давай устроим, — так же сонно отозвалась Яна. Пальцы лениво провели по её плечу. — В следующий уикенд. Хотя… есть одна нестыковка: мне в пятницу нужно будет уехать, и я только в субботу вернусь. Часам к двум, может. После обеда. Рената медленно, очень тихо выдохнула свой ужас. Пятница — студия «С». Яна ещё что-то говорила: про дела, дорогу, «если хочешь — с ночёвкой», но слова расплывались, оставался только голос — мягкий, тянущийся. Под закрытыми веками Ренате в глаза смотрела Катя. Не укоризненно — спокойно. С доверием. С тем самым «не пропадай», смысл которого Рената только сейчас начинала понимать. Написать прямо сейчас, что всё насовсем, навсегда отменяется, было невозможно. Не из-за формата, не из-за чего-то ещё объяснимого — просто она, Рената, не могла так поступить. А продолжать всё это — как рубить хвост кусочками —медленно, очень больно и очень глупо. — Ты меня слышишь? — Янин голос стал чуть громче, вернул в комнату. — Спишь? — Нет, — выдохнула Рената. — То есть… чуть-чуть. — Я говорю: давай на следующей неделе всё нормально продумаем и соберём, — мягко повторила Яна. — Чтобы без рывков. — А ты в пятницу… — Вопрос повис, не собираясь в нормальное предложение. — Да там сто в одном, — отмахнулась Яна тоном «не хочу про работу». Повернулась к «спящей» Ренате, провела ладонью по щеке, улыбнулась уже вполне бодро: — Ты сейчас йожка в трансе. Пойдём, я сварю тебе кофе. Или чай, если хочешь. А то меня смущает отпускать тебя в таком состоянии. Она легко поцеловала её в висок и уже отстранялась, когда Рената неожиданно обняла, вернула обратно — почти резким движением — и так же, не открывая глаз, выдохнула: — Ещё секунду. Я… я сегодня вместо тебя со словами не очень, но… попробую. Она была готова сейчас рассказать всё. Про тот вечер в Варшаве, который уже казался не её жизнью, а чужим сном. Про встречу в Гданьске в прошлом году и договор в кафе с тёплыми кругами света. Про то, что позавчера в машине она не смогла сказать, глядя в мокрое от дождя лобовое стекло. Честное «я не совсем одна». Слова уже выстраивались в голове — неровно, но по очереди: «есть одна женщина», «формат», «я не хочу тебя обманывать». Рената почти слышала, как это будет звучать вслух, когда звонок в дверь, неожиданный, как холодный душ, оборвал всё — и мучения, и набранный воздух. «Дилинь-дилинь» пронеслось в сонной тиши квартиры неуместным и странным импульсом. Зацепило следом: воскресенье? Восемь утра? Рената хлопнула ресницами, посмотрела на Яну. Но та сначала вообще не шелохнулась, как будто звонок был частью сна, который можно проигнорировать. — Странно, — негромко произнесла она. Рената всё-таки покачала головой и отстранилась: — Иди, — слабо улыбнулась. — Я сейчас тоже. Время и правда не резиновое. Зато потом целый день будет наш. В дверь позвонили ещё раз — настойчивее, звук на секунду показался выше, чем положено спокойному воскресному утру. Яна нехотя поднялась и какое-то время просто сидела на краю кровати, глядя не в сторону двери, а куда-то в пол. Потом так же неспешно встала, накинула толстовку и спортивные штаны прямо на голое тело. — Ты знаешь, кто там? — неожиданно догадалась Рената, следя за каждым движением странно изменившейся Яны, словно это была уже не та женщина, с которой она провела эти волшебные двое суток. И вдруг поняла, что и сама не хочет этого знать. Что была слишком занята собственными «нюансами», приняв по умолчанию кристальную честность с другой стороны, где, конечно, тоже нашлось место скелетам — и вот один из них пришёл поздороваться. Звонок перешёл из отдельных «дилинь» в почти непрерывную полосу — как будто человек за дверью (конечно же не скелет, а очень даже плоть, кровь и сплошные нервы) решил, что если тут не откроют по-хорошему, то хотя бы не дадут больше делать вид, что дома никого нет. — Подозреваю, — недобрым, глухо-железным тоном ответила Яна. — И да, я должна была предвидеть, что она так сделает. Мне правда жаль, что это вваливается в твоё утро. Сев на кровати и не замечая в этот раз ни прохлады воздуха, не делая попыток укрыться, Рената просто смотрела, как Яна взяла с тумбочки телефон; большой палец пару раз уверенно провёл по экрану — по мелькнувшей пиктограмме Рената догадалась: диктофон. — Это мой старый хвост, а не твой, — походя добавила Яна. — И я бы хотела сказать «не слушай», но это уже неизбежно, и сейчас будет громко. Очень. Она подняла глаза — уже другая. Рената знала такие взгляды. Так, например, Ола из клуба смотрела, входя в зал перед своими бешеными тренировками. Не азарт, а предельная точность и желание «закрыть, чтобы не тянулось». — Ты абсолютно честно можешь послать меня к чёрту за такой бонус к выходным, — сказала Яна, — но… если сможешь, не делай этого до того, как я всё объясню. Потом. Когда здесь снова наступит мир. Когда она вышла из комнаты, беззвучно прикрыв за собой дверь, Рената уже примерно представила, чем дальше наполнится утро: неприятными, не имеющими к ней никакого отношения истериками. Разумеется, она не вчера родилась и достаточно видела, чтобы по этим вводным сделать развернутые выводы. Понятно, что там какое-то «бывшее» не хочет Яну отпустить. Верить ли теперь, что Яна сама отпустила это ещё два года назад? Решив не копаться в этом прямо сейчас, Рената поднялась с кровати, оглянулась — смятая постель, сбившееся одеяло. Пожав плечами, она пособирала подушки с пола, закинула на кровать, затем достала свежее полотенце из Яниного шкафа — вчера та сама показала, где что лежит. Обернулась в полотенце и, прошествовав в ванную, сознательно не прислушивалась к приглушённо повышенному голосу из прихожей. «Щёлк!» — ультимативно произнесла маленькая металлическая задвижка на входной двери. Оставив полотенце на крючке, Рената встала под душ. Шум воды, бьющийся о камень, стал красивым саундтреком и напомнил вчерашнюю ночную сцену, в которой две ведьмы наконец-то знакомились по-настоящему, сбросив маски привычных Ренаты и Яны. Было интересно. А сейчас было лениво и слишком хорошо, чтобы волноваться. Судьба, вселенная, кто там ещё на небесах или в иных отделах мироздания — в общем, все тайные силы, похоже, категорически против того, чтобы Рената рассказывала Яне о Кате. Ну а как ещё объяснить внезапное нашествие её прошлого именно в тот момент, когда она наконец решилась? Только так. Поэтому Рената выдохнула и успокоилась; тёплая вода делала своё, и в ней ещё ярче проявлялся мягкий, тянущийся эффект хорошего вчерашнего секса, и сегодняшнего — то самое послевкусие, в котором всё кажется совсем не страшным. После душа она высушила волосы, придав сегодня своей стрижке слегка агрессивный вид. Лёгкий макияж — подчеркнуть холодную зелень глаз. Из вещей — чёрная водолазка, узкие джинсы. Немного подумав над предложением Яниного шкафа, Рената вытянула самый яркий из обнаруженной там коллекции платков-шарфов. Затем спокойно собрала сумку: вещи для тренировки, косметичка, наушники, телефон. Жаль, что обуваться придётся уже в коридоре. И жаль, что там ждут всего лишь прозаичные, хотя и стильные мокасины, а не высоченные сапоги на шпильке, которыми лучше всего протыкать непрошеное с утра прошлое. — Я была рядом. Долго. И с тобой, и с ней. И именно поэтому я не буду сейчас играть в твои обвинения. Мы можем нормально поговорить. Но не так. И не здесь, — говорила Яна, пока Рената выходила из спальни и шла по коридору. Так с людьми не говорит юрист. Таким тоном говорят только с теми, с кем когда-то засыпали в одной постели. — Я не против тебя. И не за. Я за Аню. И я не дам тебе адрес. Окей, я остановлю запись, но это не отменяет того, что сейчас происходит в реальности, и я не буду с тобой сейчас разбираться, а только когда ты сможешь говорить, не крича на весь подъезд. И не здесь. — Голос стал тише, но твёрже. Яна стояла в проёме приоткрытой на площадку двери и целиком находилась в этом разговоре. Ренату она не видела и не слышала. За дверью плакали — не всхлипывали, а именно плакали: влажный, сорванный голос цеплялся за слова, как за перила. — Нормально? — переспросила незнакомая Ренате женщина, и в этом слове было всё: и прежняя близость, и текущая ненависть, и неспособность выбрать, что сильнее. — Ты стоишь там с… — она осеклась, явно напомнив себе, что вокруг стены и люди, — со своей новой жизнью, а я… Я не знаю, где мой ребёнок спит! Рената присела у тумбы, обулась. Слово «спит» неприятно отозвалось под рёбрами, но терпимо, как синяк, который уже почти зажил. — Уходи, Ангела, — мягко, но без вариантов повторила Яна, — забудь мой адрес, забудь мой номер, живи свою интересную жизнь… Под пальцами — шнурки, пряжки, привычная мелкая моторика. Руки делали своё, а внимание уже было не в ботинках. Рената поднялась, накинула плащ. На ручку сумки повязала Янин платок. Сумку повесила на плечо. Она осторожно коснулась ладонью спины Яны — под толстовкой мышцы были натянуты до звона. Вечером станут каменными, как после неудачного силового. Яна не замерла, не вздрогнула, но будто сделала и то, и другое сразу. Повернула голову и автоматически полшага в сторону, которые в подъезде тут же интерпретировали как разрешение войти, не ожидая, что вместо свободного прохода уткнутся во взгляд. Прямой. Ренатин. На этот короткий миг Рената позволила себе роскошь не быть понимающей, а быть ведьмой в чистом виде. Всё, что она обычно отправляла своему собственному прошлому — холод, презрение, ощущение липкой грязи, которой тебя пытаются измазать, — она отдала той фигуре на площадке, с размазанной тушью и скомканным платком в руке. Потом сомкнула ресницы, сбросила лишнее — как воду с кожи, — и когда снова посмотрела на Яну, это была уже другая Рената: с летней сцены у моря, из вчерашнего вечера в полумраке немого кино, где обе писали свой оригинальный сценарий «здесь и сейчас». Лицемерие? Может быть. А может быть и нет. Рената подняла руку, показывая на воображаемые часы на запястье и мягко мурлыкнув: — люблю тебя — демонстративно надела наушники. Музыка, правда включилась лишь на третьем шаге, но жест выглядел завершённым: «у меня свой звук». И, пока пауза замешательства на площадке ещё не успела взорваться праведным гневом, которым по умолчанию всегда взрываются такого типа ангелы, Рената легко сбежала вниз. На лестнице воздух был другой — прохладный, чуть затхлый, с примесью соседских вчерашних ужинов и сегодняшнего утреннего кофе. Наушники уже играли что-то ритмичное, но музыка сначала воспринималась, как ещё один слой шума: звонок, голос Ангелы, Янино «я за Аню» — всё это ещё звенело в голове, как после громкого концерта. На втором пролёте Рената сбавила скорость. Лёгкий побег вниз вдруг напомнил, что ноги — не просто средство эвакуации, а часть тела, в котором всё это сейчас происходит. Ступени были чуть шершавым; подошвы мокасин ловили каждую неровность. «Хорошее начало дня, — подумала Рената с усмешкой. — Непонятные цукини, контракт, бывшая, слёзы в подъезде. Полный комплект новой жизни. Осталось ещё вынести приветы из жизни старой — и можно считать, что тест на перегрузки пройден. После такого уже ничего не страшно». На первом этаже дверь подъезда оказалась тяжелее, чем обычно, пришлось толкнуть сильнее. Улица встретила её тем, что умела лучше всего: обычностью. Сырой воздух не обещал солнце, а плотно удерживал его за облаками. Впереди парк, и не мешало бы ускориться, но Рената остановилась на секунду, поправила платок на ручке, проверила, застёгнут ли плащ. Музыка в наушниках перешла на следующий трек — теперь уже с понятным битом. Дышать. Вдох — четыре, выдох — шесть. Ты же ведёшь людей через это каждую неделю, можешь и себя довести. На четвёртом шаге от подъезда до неё докатился обрывок фразы сверху — сквозняк слов, вторым эхом: — …со своей новой жизнью, а я… Рената на автомате чуть опустила голову, как будто под этим нельзя идти прямо. «Новая жизнь, — отметила она. — Интересно, я здесь действительно новая жизнь или временное недоразумение?» Ответа не было и быть не могло — не сегодня. Да и не её это вопрос, если честно. Её вопрос сейчас — как дойти до клуба и не привести туда всё это шевелящееся стадо чужих и своих скелетов, потому что впереди ещё «стрим-юбилей» с очень живыми родственниками. В частности — с любимым братцем, который подозрительно притих после того несостоявшегося разговора о письме из прошлого. Рената хорошо знала этот жанр тишины: это не «отпустило», это «набираем высоту перед заходом на цель». Сейчас Ренатик подогреет свою смелость крепким алкоголем — и только успевай потом откапываться. Она свернула на соседнюю улицу, где уже пахло кофе — маленькая пекарня на углу давно включила утреннюю смену. На секунду захотелось свернуть туда, взять коричневый стаканчик с крышкой, спрятаться за ним как за щитом, но Рената не пила кофе-на-вынос, разве что очень редко, если встречалось что-то на самом деле необычное. Как тот латте, например. У пекарни она всё-таки чуть замедлила шаг. Не за кофе — за запахом. Печеное тесто, корица, чуть ванили. Пахло так нормально и вкусно, что от этого стало легче. Рената вдохнула глубже, на секунду закрыла глаза — вот тут можно. Перед внутренним экраном вместо Ангелы и Ани на миг всплыла вчерашняя Яна: в полумраке кухни, с поднятыми волосами, с этой своей неожиданной нежностью в мелочах. «Люблю тебя» на площадке сейчас казалось безрассудным. Почти. Но она вспомнила, как Янка в тот момент посмотрела — не растерянно, не виновато, а будто эти слова для неё не приговор, а опора. — Отлично, ведьма, — прошептала Рената, делая первый шаг от пекарни дальше. — С утра устроить эмоциональный флешмоб на лестничной клетке. Молодец. В наушниках как раз началась более сложная композиция, с медленным вступлением. Рената переключила на что-то попроще, с ровным ритмом. Сейчас нужна была не глубина, а метроном. До клуба ещё минут семь пешком, значит, у неё как минимум семь минут, чтобы: вернуть дыхание в норму; решить, ничего не писать Кате или всё-таки что-то набросать; понять, в каком месте своей жизни она сейчас — «выходной хочу» или «я вообще-то всё ещё под контрактом». Она достала телефон, глядя больше не на экран, а сквозь него. Привычно открыла мессенджер. Чат с Катей висел вверху, как закреплённый: последнее сообщение — то самое «напиши, чего ты хочешь вместо С.». Пальцы сами набрали: «Я сегодня буду в клубе с девяти до часу. Постараюсь в это время написать нормально. Есть что…» Она остановилась на «есть что». Слово «обсудить» показалось слишком деловым, «рассказать» — слишком интимным, «признаться» — слишком мелодраматичным. Удалив всё, оставила только: «Позже напишу. Тут многое нужно проговорить. Я помню про пятницу». Посмотрела на эту строчку, как на асану, в которую ещё не уверена, что встанет. Отправить — значит прямо сейчас втащить Катю в этот утренний хаос. Она убрала телефон, оставив сообщение в черновиках. Не трусость — грамотная отсрочка. Длинный план, где мимо всё это время шёл город, как не очень дорогой, но знакомый фильм: вывески, серые дома, женщина с коляской, мужчина с собакой, подросток с наушниками, такими же, как у Ренаты. Где-то в этом же городе сейчас шастает по лестничным клеткам Ангела, с распухшими глазами и обвинениями. Где-то — неизвестная Аня, адрес которой скрывается и, скорее всего ей тоже сейчас непросто. Где-то — Яна, стоящая среди осколков собственного утреннего мира. А Рената бежит на работу. Вести людей через тело и дыхание к гармонии.