Свет после предательства: путь Кюа Варфлайн

Прошло всего несколько дней после победы над Галаксией. Казалось, сам мир наконец-то позволил себе выдохнуть. Небо, ещё недавно исполосованное вспышками звёздных пожаров, теперь спокойно сияло пронзительной голубизной, будто и не было этой войны. Словно жестокий сон растворился в утреннем свете. Усаги и Мамору, взявшись за руки, улыбались друг другу с особой, тёплой нежностью. Впереди их ждала новая, долгожданная глава жизни — та, где не будет места боли и крови, а только мир, учёба, планы на будущее и их зарождающаяся семья. Рей помогала Макото с выбором тканей для нового платья, и их звонкий смех разносился по школьному двору. Минако оживлённо жестикулировала, рассказывая Ами о новой манге, и даже серьёзная Ами улыбалась, слушая подругу. Все радовались. Все строили мечты, в которых не было места войне. Но для Харуки всё было иначе. Она стояла чуть поодаль, прислонившись плечом к старому клёну, и наблюдала за этой беззаботной картиной. Серебристый смех Мичиру звенел где-то слева — она о чём-то оживлённо шепталась с Хотару и Сецуной. Их разговор казался таким тёплым, почти обыденным: наверное, обсуждали, что приготовить на ужин, или новое платье Хотару. Харука улыбнулась уголками губ, чувствуя, как к горлу подкатывает тёплая волна нежности к ним. Она сделала шаг вперёд, чтобы подойти, чтобы просто оказаться рядом, впитать это тепло. Но стоило ей приблизиться, как разговор стих. Слова оборвались на полуслове, улыбки на долю секунды стали натянутыми. Сецуна, бросив быстрый, почти извиняющийся взгляд в сторону Харуки, вдруг вспомнила о срочных делах в храме. Хотару, потупив взгляд, согласилась пойти с ней. Мичиру проводила их взглядом и, повернувшись к Харуке, улыбнулась, но в этой улыбке не было той открытой теплоты, что была мгновение назад. Была лишь лёгкая неловкость. — Привет, — тихо сказала Харука, чувствуя, как этот простой звук повисает в воздухе вакуумом. — Привет, — так же тихо ответила Мичиру. — Ты сегодня рано. Короткий диалог. И снова тишина, которую не хотелось нарушать. Харука пыталась убедить себя, что это всё случайность. Просто все устали. Просто слишком много всего произошло, и психика защищается, стараясь быстрее вернуться к нормальной жизни. Но с каждым днём это «просто» становилось всё тяжелее, превращаясь из маленькой занозы в глубокую, ноющую рану. — Доброе утро, — как-то утром произнесла она, застав Минако и Ами у ворот школы. Минако резко обернулась. Её глаза на мгновение расширились — в них мелькнуло что-то, похожее на растерянность и… вину? — но тут же лицо озарилось натянутой, слишком яркой улыбкой. — А-а, привет, Харука-сан! — Её голос звучал неестественно звонко. — Ой, мы тут это… совсем заработались! Ами-тян, нам же нужно в библиотеку, да? Срочно-срочно! Извини! Ами, покраснев, бросила на Харуку быстрый, полный сожаления взгляд, но позволила увлечь себя прочь. Харука смотрела им вслед, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, мешая дышать. Что она сделала не так? Почему теперь все смотрят на неё так, будто она — призрак с той войны? Будто она — живое напоминание о тех страшных решениях, которые пришлось принимать. О моментах, когда ради победы приходилось быть жёсткой, идти напролом, не щадя чужих чувств. Может, кто-то до сих пор не может ей этого простить? Может, Мичиру… стыдится её? А может, всем просто удобнее забыть о той части войны, которую олицетворяет собой Харука? Забыть о Тенн-сан, которая никогда не колебалась, всегда была готова нанести удар. Вечером она вернулась в пустую квартиру. Тишина встретила её тяжёлым, давящим одеялом. Комната — идеально прибранная, слишком чистая, слишком тихая — давила на виски. Мичиру задерживалась на репетиции, Хотару ночевала у Сецуны. Харука медленно прошлась по гостиной, провела пальцем по пыльной поверхности рояля, остановилась у огромного окна. Город внизу сиял тысячами огней, жил своей бурной, счастливой жизнью. Жизнь шла дальше. Без неё. Она прислонилась лбом к прохладному стеклу. Она хотела радоваться. Правда, очень хотела. За Усаги, за Мичиру, за всех. Но внутри, в самой глубине души, разрасталась липкая, вязкая пустота. Она высасывала все силы, оставляя после себя только глухую, ноющую боль. — Я ведь тоже воин, — прошептала она в тишину, и её собственный голос показался чужим. — Я ведь тоже сражалась. Ради них. Ради этого мира. В тёмном отражении стекла она видела лишь себя. Хрупкую фигуру, залитую холодным электрическим светом уличных фонарей. Одинокую. Без того внутреннего света, что ранься горел в её глазах, освещая путь. Свет погас. И впервые за долгое время Харука Тено с леденящей ясностью осознала: тот свет победы, о котором все говорят и которому радуются, светит не для неё. Для неё наступили сумерки. Она закрыла глаза, и по щеке медленно скатилась одинокая, обжигающе-холодная слеза. *** Храм Хикава тонул в лучах закатного солнца — свет был таким мягким, почти жидким золотом, что струился по древним камням, заставляя их светиться изнутри. Воздух, прогретый за день, был напоён терпкими ароматами старой сосны, ладана и сухих трав. Где-то далеко внизу, у подножия лестницы, ещё слышались приглушённые шаги последних паломников, но здесь, у главных врат, царила почти неестественная, звенящая тишина. Харука медленно поднималась по бесконечным каменным ступеням, и каждый шаг отдавался глухим эхом в её груди. Она до сих пор не понимала, зачем её позвали. Голос Рей по телефону прозвучал необычно — сухо, отрывисто, без единой нотки той привычной, хоть и колючей, теплоты, что всегда проскальзывала между ними. — «Может, хотят обсудить что-то важное? — думала она, пытаясь унять неприятный холодок под ложечкой. — План защиты города на будущее? Или… может, что-то с Мичиру»? Она гнала от себя дурные предчувствия, но с каждым пройденным пролётом сердце билось всё быстрее, тяжелее, словно тело, обладающее собственной, древней мудростью, уже знало то, что разум отказывался принимать. Двери храма были распахнуты настежь, и тёплый свет изнутри смешивался с золотом заката. Харука переступила порог и замерла. Внутри стояли все. Усаги и Мамору — чуть в стороне, их руки были сцеплены. Рей — в церемониальном одеянии жрицы, бледная, с каменным лицом. Ами, Минако, Макото — плечом к плечу, как в бою. Чуть позади — Сецуна с непроницаемым взглядом и Хотару, которая смотрела куда-то в пол. Собрались все, кого она когда-то считала своими. Своей семьёй. Но воздух внутри… он был другим. Не тёплым, не родным. Он был холодным, тяжёлым, напряжённым до предела, как перед ударом молнии. Тишина давила на барабанные перепонки. Харука, чувствуя, как предательски дрогнули пальцы, сделала шаг вперёд. Её взгляд метался по лицам, выискивая знакомые, тёплые искорки, но натыкался лишь на гладкую, холодную стену. — Что-то случилось? — спросила она, и её голос прозвучал глухо в этой гробовой тишине. Молчание. Только ветер качнул ветку сосны за окном. И тогда вперёд вышла Усаги. Её глаза — обычно такие тёплые, сияющие — сейчас смотрели на Харуку спокойно и пугающе отстранённо. Ледяное спокойствие. — Харука, — произнесла она. Её голос звучал ровно, без эмоций. — Ты знаешь, зачем ты здесь? — Нет, — ответ вырвался сам собой, слишком тихо, слишком растерянно. — Я думала, мы… мы собрались, чтобы… Она не договорила. И тут плотину прорвало. Минако выскочила вперёд, её кулаки были сжаты, а в глазах полыхала такая боль и злость, что Харука невольно отступила на полшага. — Хватит притворяться! — голос Минако сорвался на крик, дрожа от ярости и обиды. — Как ты можешь стоять здесь и делать вид, что ничего не было?! После того, ЧТО ты сделала?! — Что я сделала? — слова застряли в горле колючим комом. Внутри всё похолодело. Ами, обычно тихая и рассудительная, шагнула вперёд, и её голос, лишённый привычной мягкости, резанул слух неожиданной резкостью: — Ты предала нас, Харука. Ты и Мичиру. Земля ушла из-под ног. — Что?.. — прошептала Харука, чувствуя, как мир вокруг теряет краски, становится чёрно-белым. — Не прикидывайся, что не понимаешь! — вмешалась Рей, её чёрные глаза горели праведным гневом жрицы, изгоняющей демона. — Ты и Мичиру добровольно перешли на сторону Галаксии. Вы убили Хотару и Сецуну своими собственными руками! Мы всё видели! Удар. Ещё один. Словно тяжёлые камни обрушились на грудь, ломая рёбра. — Это… это неправда! — голос Харуки сорвался на хрип. Она лихорадочно искала глазами поддержки. — Это было… необходимо! Если бы я не сделала этого тогда, если бы не разыграла этот спектакль до конца, Галаксия бы… она бы уничтожила всё! Сразу! У меня не было выбора! Я… я пыталась спасти всех вас! Я хотела выиграть время, найти уязвимость… вы что, не понимаете?! Она переводила умоляющий взгляд с одного лица на другое. Но никто не слушал. На лицах читалось лишь холодное, отчуждённое осуждение. Сецуна стояла, как каменное изваяние, и её глаза, обычно такие мудрые и понимающие, сейчас были пусты и холодны, как зимний лёд. Хотару, та самая Хотару, которую она, Харука, считала почти дочерью, которую защищала ценой собственной жизни, — Хотару молча отвернулась, вжав голову в плечи. Это было больнее любого удара. Что-то внутри Харуки дрогнуло, треснуло, а потом с жалобным хрустом разлетелось на тысячи осколков. Что-то очень хрупкое, живое, что всегда согревало её изнутри — словно драгоценный цветок, который рос в её душе, внезапно лишили света и тепла. Оставили умирать в холоде. — «Они не верят. — пронеслось в голове с пугающей ясностью. — Совсем. Ни капли. Даже… даже Хотару. Даже она…» Вперёд вышла Усаги. В её руке мерцал Лунный жезл. Она посмотрела на Харуку с сожалением — но это было сожаление судьи, выносящего приговор, а не друга. — Харука Тенно, — голос Усаги звучал тихо, но в нём не было ни тени сомнения. Он звенел, как натянутая струна. — Как принцесса Серенити, будущая правительница нового Серебряного Тысячелетия, я лишаю тебя твоей силы. Отныне ты больше не Сейлор воин. Харука почувствовала, как сердце пропустило удар. А потом провалилось куда-то в ледяную бездну. — Нет… — выдохнула она, не веря. — Ты не можешь… Усаги, ты не имеешь права… Но жезл — её собственный жезл, часть её души, её сути — вдруг задрожал в воздухе за её спиной. Его вырвали из неё, из самого сердца. Ослепительная вспышка золотого света пронзила сумрак храма, и Харука зажмурилась, чувствуя, как что-то невероятно важное, тёплое и живое покидает её, оставляя после себя зияющую, кровоточащую пустоту. Когда свет погас, жезл мягко, почти невесомо опустился в раскрытые ладони Усаги. Всё кончилось. Харука стояла, не в силах пошевелиться, не в силах вдохнуть. Она смотрела на свои пустые, беспомощно повисшие руки. Она чувствовала себя голой, раздетой, выпотрошенной. Все взгляды — гневные, осуждающие, чужие — жгли кожу. Даже те, кто когда-то стоял с ней плечом к плечу, кто клялся в вечной дружбе, теперь смотрели на неё, как на опасную, чужую, заражённую вещь. — «Почему? — молча кричало всё её существо. — Почему вы так смотрите?! Я ведь делала это ради вас! Ради вас всех! Я жизнь свою положила на алтарь этой чёртовой войны, а вы… вы…» Грудь сдавила такая чудовищная боль, что хотелось разорвать на себе одежду, упасть на колени и завыть в голос. Но голос предал. Из горла вырвался лишь сдавленный, сиплый всхлип. Слёзы обожгли глаза, горячей пеленой застилая лица палачей. Но она не дала им упасть. Сцепила зубы так, что скулы свело судорогой. Не доставит им этого удовольствия. Харука резко развернулась — и побежала. Холодный вечерний воздух обжёг разгорячённое лицо, когда Харука, споткнувшись на последней ступени, вылетела из храма. Небо за те несколько минут, что она провела внутри, успело затянуться тяжёлыми свинцовыми облаками. Огни города внизу казались тусклыми, больными — будто сам мир, разделяя её боль, решил погасить свои огни. Вместе с её надеждой. В груди всё кипело и бурлило. Мысли путались, натыкались друг на друга, рвались в клочья. Сердце колотилось где-то в горле, бешено, как птица, попавшая в клетку, — оно отчаянно пыталось вырваться из грудной клетки, словно там, внутри, больше нечем было дышать. Она хотела только одного — уйти. Сесть в свою машину, вдохнуть знакомый запах кожи и бензина, нажать на педаль и уехать. Куда глаза глядят. Подальше от этих стен. Подальше от их глаз, полных льда. Подальше от ледяного голоса Усаги, выносящей приговор. От безмолвной, как статуя, Сецуны, чьё молчание было страшнее любого приговора. Подальше от всего, что ещё час назад было её жизнью, её домом, её семьёй. Она сбежала вниз по ступеням, хватая ртом воздух, чувствуя, как подкашиваются ноги. И замерла. У её машины, непринуждённо облокотившись на дверцу, стояла Мичиру. Та же гордая осанка. Тот же тонкий профиль. Те же длинные волосы, развеваемые лёгким ветерком. Но взгляд… В её глазах, которые когда-то были для Харуки целым морем — глубоким, манящим, бесконечно живым и тёплым, — сейчас этого моря не было. Оно замёрзло. Превратилось в безжизненный, холодный, арктический лёд. — Мичиру… — голос Харуки сорвался на хрип, вырвался жалким, надломленным звуком. Она рванула к ней, протягивая руку, словно утопающий за соломинкой. — Скажи… ты ведь… ты ведь не веришь во всё это, да? Ты же знаешь меня! Ты знаешь, что я бы никогда… никогда бы не предала вас по-настоящему! Это была ложь, спектакль, я… Мичиру молчала. Смотрела на неё. Её губы дрогнули, глаза блеснули — но не от слёз, которые Харука так надеялась увидеть. В этом блеске было что-то другое. Что-то, похожее на гадливость. На отвращение. Харука сделала ещё один шаг. Почти вплотную. — Пойми! Я делала это ради нас! Ради тебя! Ради Хотару, ради этого чёртового мира! Я просто хотела защитить! Я играла роль, я притворялась, что перешла на их сторону, чтобы выиграть время, чтобы найти способ… Мичиру, пожалуйста, скажи, что ты понимаешь! Мичиру резко вскинула руку. Звонкая, как выстрел, пощёчина разрезала вечернюю тишину. Голова Харуки мотнулась в сторону. Щеку обожгло огнём. Но физическая боль была ничем по сравнению с тем, что взорвалось внутри. Там, глубоко под рёбрами, где ещё недавно теплилась надежда, сейчас зияла рваная, кровоточащая рана. Мичиру смотрела на неё сверху вниз. Смотрела, как на чужую. Как на пустое место. — Защитить? — Её голос дрожал, но это была не грусть. Это была ледяная, вымороженная ярость. — Ты предала нас, Харука. Ты предала всех. Своими руками убила наших подруг. Смотрела, как они падают, и не дрогнула. Не смей больше говорить, что ты делала это ради меня. Не оскверняй моё имя своей ложью. Харука стояла, не в силах пошевелиться. Каждое слово падало на неё тяжёлым, могильным камнем. Придавливало к земле. — Мичиру… — прошептала она одними губами. Это имя, которое было для неё молитвой, сейчас звучало как последний вздох. — Всё кончено, Харука, — голос Мичиру стал пугающе спокойным, ровным, как лезвие ножа. — Между нами — всё. И… если ты хочешь знать правду… Она сделала паузу. Такую долгую, что Харука перестала дышать. — Я тебя никогда не любила. Мир исчез. Харука не сразу поняла смысл этих слов. Они вошли в неё, как пули — сначала просто толчок, а потом взрывная, невыносимая боль, разрывающая всё изнутри. В груди, где всегда бился тёплый, живой свет, что-то оборвалось. Лопнула тонкая, но самая важная нить, связывающая её с жизнью. Воздух стал вязким, как смола. Дышать им было невозможно. — «Не любила? — мысль билась в черепе обезумевшей птицей. — Никогда? Но как же… наши ночи, наши разговоры, её смех, её руки в моих руках… Это всё была ложь? Всё? С самого начала»? — Нет… — выдохнула Харука, но звук не вышел. Это был беззвучный, отчаянный всхлип. — Это неправда… Ты просто злишься… Ты не можешь так говорить… не можешь… Но Мичиру уже отвернулась. Развернулась и пошла прочь, не обернувшись. Её фигура растворялась в сумерках, становясь всё более призрачной, нереальной. Уходя из жизни Харуки навсегда. А сзади раздался смех. Тихий, едкий, похожий на треск углей в потухшем костре. Харука медленно, словно в кошмарном сне, обернулась. На высоких ступенях храма, освещённые тусклым светом из открытых дверей, стояли они. Все. Усаги, прижимающая к груди жезл — ЕЁ жезл. Мамору с каменным, непроницаемым лицом. Рей, чьи глаза горели торжеством. Минако, улыбающаяся какой-то злой, незнакомой улыбкой. Макото, сложившая руки на груди. Ами, кусающая губы, но не отводящая взгляда. Сецуна — бесстрастная, как богиня. И Хотару. Хотару, которая всё-таки подняла глаза и смотрела прямо на Харуку. В её взгляде не было ненависти. Там была пустота. Безразличие. Это было страшнее всего. Они смотрели на неё, как на цирковое представление. Как на позорное, жалкое зрелище. В их глазах не было ни капли жалости. Только презрение. Холодное, брезгливое презрение. — «Почему? — закричало всё её существо беззвучным, рвущим душу криком. — Почему вы смеётесь?! Я же не враг! Я своя! Я жизнью за вас рисковала! Я умирала за вас»! Ответа не было. Она не выдержала этого взгляда. Этого хора немых палачей. Рванувшись к машине, она дрожащими, непослушными пальцами нащупала ручку, рванула дверцу, рухнула на водительское сиденье. Ключ зажигания. Дрожь в руках. Рёв мотора, заглушивший собственное дыхание — рваное, сиплое, похожее на предсмертные хрипы. Слёзы, которые она сдерживала так долго, хлынули разом, обжигая ледяные щёки. Она их даже не заметила. Вытерла их резко, зло, с каким-то диким отчаянием, размазывая по лицу. — Всё… — прошептала она в пустоту салона. Голос сел, превратился в сиплый шёпот. — Хватит. Я больше не нужна. Никому. Ни одной живой душе. Она бросила последний взгляд в зеркало заднего вида. Там, на вершине лестницы, всё ещё стояли они. Её бывшие друзья. Её бывшая любовь. Её бывшая жизнь. Маленькие, бездушные фигурки на фоне тёмного неба. Харука вдавила педаль газа в пол. Машина взревела и сорвалась с места, врезаясь в ночь, разрезая темноту фарами, словно пытаясь убежать от самой себя. Она оставляла позади храм, где когда-то клялась защищать свет. Теперь этот свет казался ей чужим и враждебным. Холодным. И невыносимо, ослепляюще больным. Впереди была только пустота. Чёрная, бесконечная, поглощающая. Продолжение следует…