Свет после предательства: путь Кюа Варфлайн

Мотор гудел ровно, монотонно, словно пытался убаюкать, успокоить, но внутри Харуки царил настоящий хаос. Она вела машину по пустынной ночной трассе, где редкие фонари проносились мимо, вспыхивая и исчезая, как чужие, обрывчатые мысли. Она понятия не имела, куда держит путь — просто ехала вперёд, подальше от храма. Подальше от всего, что ещё сегодня утром было её жизнью, её домом, её семьёй. Храм остался далеко позади, вместе со смехом друзей, вместе с теплом, вместе с Мичиру. В салоне остались только давящая тишина, гул мотора и одинокое, пугающее эхо в груди — там, где раньше всегда жил свет. — «Они все отвернулись… — мысль пульсировала в висках в такт колёсам. — Все до одного. Даже она. Даже Мичиру. Особенно Мичиру». Эта мысль возвращалась снова и снова, как хроническая боль, к которой невозможно привыкнуть. Каждый раз она отдавалась новой судорогой в груди. Харука ловила себя на том, что побелевшие пальцы впиваются в руль так сильно, будто хотят продавить пластик. В голове — звенящая пустота, но где-то в самой глубине, на дне этой чёрной бездны, начала загораться крошечная, хрупкая искра. Инстинкт выживания. Упрямство, которое всегда было её второй натурой. — «Хватит, — сказала она себе вслух, и собственный голос прозвучал хрипло и чужо. — Пора начинать заново. Там, где меня никто не знает. Где нет этой боли». И в этот момент в памяти всплыло лицо. Доброе, чуть насмешливое, с лёгкой ямочкой на правой щеке, которая появлялась, когда она улыбалась. Ицука. Её двоюродная сестра. Та, с которой они росли вместе, делили детские секреты и мечты. Та, кто всегда принимала её любой — упрямой, грубой, странной, закрытой. С Ицукой никогда не нужно было притворяться сильной. Можно было просто быть собой — той Харукой, которая пряталась глубоко внутри под броней Сейлор Урана. — «Я поеду к ней. В Кибогахану, — решила она, и эта мысль впервые за весь вечер принесла крошечное, болезненное облегчение. — Там всё начнётся заново». Но тут же, словно тень, накатила другая мысль, тяжёлая, как свинцовое одеяло. Сацуки. Её двоюродный старший брат. Брат Ицуки. Она узнала об этом всего несколько дней назад — случайно, из короткого, скомканного разговора с матерью. Сацуки Мёдоин, старший брат Ицуки, тот самый, с которым они играли в детстве, который таскал её на плечах и учил свистеть через два пальца, — болен. Серьёзно болен. Что-то с сердцем, что-то сложное и опасное. Врачи сказали — постельный режим, никаких нагрузок, полный покой. Его мир, всегда такой активный, подвижный, внезапно сузился до размеров одной комнаты. Харука стиснула зубы, чувствуя, как к горлу подкатывает новый ком. — «Сацуки-нии… — мысленно позвала она, и детское обращение обожгло губы. — Как ты там? Держишься»? Она вспомнила его смех — громкий, заразительный, от которого у него самого начинали блестеть глаза. Вспомнила, как он учил её играть в бейсбол, как терпеливо исправлял ошибки, как радовался, когда у неё наконец получилось нормально подать мяч. Сацуки всегда был для неё примером — сильным, добрым, надёжным. И вот теперь он прикован к постели, и она ничего не знает. Ничего не может сделать. — «Надо будет сразу, как приеду, расспросить Ицуку, — подумала Харука, сжимая руль. — Узнать, как он, что говорят врачи… может, нужна помощь, может, лекарства какие-то…» Она поймала себя на том, что впервые за несколько часов думает не о своей боли, а о ком-то другом. И от этого стало чуточку легче. И чуточку страшнее — потому что теперь добавился ещё один повод для тревоги. — «Пожалуйста, держись, нии-чан, — прошептала она в темноту салона. — Я скоро буду. Я приеду». *** Дом встретил её гробовой тишиной. Харука остановилась у калитки, прислушиваясь к ночным звукам. Ни огонька в окнах, ни голосов, ни музыки — только мягкий, убаюкивающий шелест ветра в кронах старых деревьев да далёкий лай собаки. Все спали. Не подозревая, что в их жизнь только что ворвалась чужая трагедия. Она бесшумно скользнула во двор. Внутри всё сжалось при взгляде на знакомые очертания дома. Здесь они с Мичиру пили чай на веранде. Здесь Хотару впервые призналась, что считает её своей второй мамой. Здесь Сецуна однажды сказала: — «Ты всегда можешь на нас рассчитывать». Всё ложь. Всё разбилось вдребезги там, в храме. Харука тряхнула головой, отгоняя воспоминания. Сейчас не время. Нужно сделать дело и уйти. Навсегда. Она обошла дом сбоку, бесшумно ступая по знакомой с детства тропинке. Взгляд упёрся в тёмный прямоугольник окна — ЕЁ окна. Комнаты, где прошло столько ночей. Где они с Мичиру впервые… — «Нет. Не думать». Короткий вдох. Ноги сами вспомнили привычное движение: опора на выступ стены, рывок, ладонь цепко ложится на подоконник. За долю секунды — и она уже внутри, приземлившись на пол совершенно бесшумно. Тишина комнаты обрушилась на неё, как удар. Всё на своих местах. Вот её книги, аккуратно сложенные на полке. Вот старая кожаная куртка, небрежно брошенная на спинку стула. Вот фотография в простой деревянной рамке — они с Мичиру, счастливые, запрокинув головы, смеются над чем-то глупым. Харука резко отвела взгляд, чувствуя, как снова начинает задыхаться. Дальше она действовала быстро, механически, как робот. Открыла шкаф, достала дорожную сумку. Пара костюмов — то, что всегда носила. Перчатки. Наручные часы, подаренные Ицукой на совершеннолетие. И напоследок, на самом дне ящика, нащупала маленький замшевый футляр. Внутри лежал обломок старого браслета — ещё с тех времён, когда они только познакомились с Мичиру. Память, которую она хранила как зеницу ока. Пальцы дрогнули. — «Оставить? — мысль обожгла болью. — Взять?» Она сжала футляр в кулаке так сильно, что хрустнула замша. Потом, резко выдохнув, сунула его в сумку. Пусть будет. Как напоминание. Не о любви — о том, что наивность убивает. Больше ей ничего не нужно. Всё остальное — мебель, книги, безделушки — останется здесь. Станет частью прошлого, которое она хоронит сегодня. Перед тем как подойти к окну, Харука остановилась. Обвела комнату долгим, прощальным взглядом. Застыла на секунду, впитывая каждый тёмный силуэт, каждую тень. — Прощайте… — выдохнула она одними губами, и это слово прозвучало не громче вздоха. Рывок — и она уже снаружи. Приземлилась на мягкую траву, сжимая в руке сумку со всем, что осталось от её прежней жизни. Ещё один взгляд на тёмное окно. И затем — быстрый, бесшумный шаг в темноту. Туда, где ждала машина. Туда, где ждала новая дорога. Туда, где, может быть, ещё осталось что-то, ради чего стоит жить. — «Сацуки, Ицуки… я скоро». Тьма поглотила её силуэт. Слышен был только удаляющийся шорох шин по гравию, а потом и он стих, растворился в ночи. *** Аэропорт встретил её холодным неоновым светом и навязчивым запахом кофе из автоматов. Люди спешили по своим делам, говорили по телефонам, смеялись, обнимались на встречах и прощаниях. Никто из них не знал, не мог знать, что мимо проходит человек, потерявший всё. Человек, у которого отняли не только силу и титул, но и веру в тех, кого она считала своей семьёй. Харука купила билет без тени сомнения. Очередь, стойка регистрации, посадочный талон в руке — всё как в тумане. Кибогахана. Маленький приморский городок, затерянный на карте. Место, где её ждала хоть какая-то надежда. Где жила Ицука. Где, как она узнала, сейчас боролся за жизнь Сацуки. Когда самолёт взмыл в стремительно темнеющее небо, она закрыла глаза и откинулась на спинку кресла. Где-то там, внизу, под плотным одеялом облаков, остался Токио. Город, который она поклялась защищать. Город, который выплюнул её, как чужеродный элемент. Со своими бесконечными огнями, своими жестокими предательствами и своими ледяными тенями. Впереди было что-то другое. Может быть, начало. Может быть, просто долгий и мучительный конец. Но впервые за долгое, бесконечно долгое время её сердце не сжималось от страха перед будущим. Только глухая, выматывающая усталость во всём теле и тихая, едва теплящаяся, почти неощутимая вера: может быть, где-то на этой земле ещё есть место, где она сможет быть просто Харукой. Не воином. Не предательницей. Просто собой. *** Самолёт мягко коснулся взлётной полосы, и Харука впервые за много дней почувствовала странную, непривычную лёгкость. За иллюминатором мелькали огни небольшого городка — неяркие, уютные, словно стесняющиеся своей провинциальной простоты. Такие огни бывают только в местах, где жизнь течёт медленнее, тише, теплее. Где люди не бегут, а ходят. Где улыбаются не по обязанности, а от души. Кибогахана. Само название звучало во рту, как обещание чего-то давно забытого. Покоя. Она не стала звонить Ицуке. Не хотела объяснять по телефону то, что невозможно объяснить словами. Пусть этот раз случится иначе — без предупреждений, без долгих, тяжёлых разговоров, без привкуса горечи. Просто встреча. Просто шаг в новую жизнь. Такси мягко катилось по вечерним улицам, шурша шинами по нагретому за день асфальту. За окном проплывали узкие переулки, невысокие дома, утопающие в цветущих садах, маленькие кафе с тёплым светом в окнах. В открытую форточку врывался солёный, чуть терпкий запах моря. — «Как давно я не чувствовала этого… — подумала Харука, прикрывая глаза. — Как давно я не позволяла себе просто дышать». Через полчаса машина остановилась у знакомого, виденного лишь на старых фотографиях дома. Белая, чуть облупившаяся ограда, узкая гравийная дорожка, уютное крыльцо и окна, из которых струился такой тёплый, такой живой свет, что у Харуки перехватило дыхание. Она выдохнула, расплатилась с водителем и несколько мгновений просто стояла, глядя на этот свет. Сердце колотилось быстро-быстро, как в детстве, перед долгожданным праздником. Она сделала несколько шагов к двери. Подняла руку. Постучала. — Да-да, иду! — донёсся изнутри знакомый, чуть запыхавшийся женский голос. Дверь распахнулась, и на пороге появилась Цубаки. Её тётя. Она почти не изменилась — такие же мягкие черты лица, такие же заботливые, лучистые глаза, такие же руки, пахнущие домашней едой. — Цубаки-сан… — тихо произнесла Харука, и голос дрогнул. Женщина моргнула раз, другой, всматриваясь в лицо гостьи. А потом её глаза расширились, вспыхнули такой неподдельной, такой ослепительной радостью, что у Харуки защипало в носу. — Хару-чан?! — ахнула Цубаки и через секунду уже сжимала племянницу в крепких, почти удушающих объятиях. — Боже мой, Хару-чан! Моя девочка! Как же ты выросла… как похорошела… как же давно я тебя не видела! Тёплые, надёжные руки. Запах её духов, смешанный с ароматами кухни. Голос, полный такой искренней, такой безусловной радости — это ударило по сердцу сильнее любой боли. Харука на секунду зажмурилась, изо всех сил сдерживая слёзы, которые предательски подступили к глазам. — Я так рада тебя видеть, тётя, — выдохнула она, утыкаясь носом в тёплое плечо. — Очень-очень рада. Цубаки отстранилась, но не отпустила, продолжая сжимать её ладони в своих. А потом звонко крикнула вглубь дома: — Ицуки! Ицуки, иди скорее сюда! Ты не поверишь, кто к нам приехал! Послышались торопливые, дробные шаги, и в коридор влетела Ицуки. Растрёпанные волосы, старая домашняя футболка, глаза — огромные, сияющие, не верящие. — Харука-нээсан?! — выдохнула она и в следующее мгновение повисла на шее у старшей сестры, чуть не сбив её с ног. — Это правда ты?! Ты здесь?! Я не верю! Не верю своим глазам! Харука рассмеялась. Впервые за многие недели, месяцы — по-настоящему, освобождающе, чувствуя, как от этого смеха тает лёд в груди. — Правда, правда, — ответила она, обнимая сестру в ответ. — Я здесь. Я… я решила переехать. Совсем. — Переехать? — Ицуки отстранилась, глядя на неё сияющими глазами. — Совсем-совсем? В Кибогахану? — Совсем-совсем, — кивнула Харука. — Уже присмотрела дом неподалёку. Думаю, сниму, а там видно будет. Может, и куплю, если всё сложится. — Это же потрясающе! — Ицуки захлопала в ладоши, подпрыгивая на месте. — Мы снова будем рядом! Как в детстве! Будем видеться каждый день! Будем… — Ицуки, дай человеку хотя бы с порога переступить! — ласково одёрнула её Цубаки, но сама сияла не меньше дочери. — Проходи, Хару-чан, проходи. Твоя комната готова, я всегда её держала для тебя, на всякий случай. Сердце подсказывало, что ты приедешь. Харука перешагнула порог, и её окутало тепло дома. Настоящего, живого, любящего дома. — Мне нужно будет немного обосноваться, — сказала она, снимая куртку. — И школу найти. Не хочу терять год. — О! — Ицуки тут же оживилась ещё сильнее. — Я знаю, куда тебе надо! Старшая школа «Кибогахана». Это лучшая школа в городе, и там учатся мои знакомые! Юри-сан, например, и Момока — старшая сестра моей лучшей подруги. Момока — просто чудо, она тебе всё покажет, со всем поможет! — Значит, даже у судьбы есть чувство иронии, — усмехнулась Харука, но в этой усмешке не было горечи. Только лёгкое, почти забытое удивление перед тем, как порой складываются обстоятельства. Цубаки всплеснула руками: — Всё, разговоры потом! Хару-чан с дороги, устала, голодная, а мы её на пороге держим! За стол, быстро! У меня там ужин почти остыл. Стол был накрыт просто, по-домашнему, но от этого вида у Харуки перехватило дыхание. Парящий рис, ароматный суп мисо с тофу, румяная жареная рыба, овощи, зелёный чай в любимой чашке — той самой, из которой она пила в детстве, когда приезжала погостить. После стольких дней ледяного одиночества, после пустых улиц Токио и чужих, враждебных взглядов это был самый тёплый, самый родной ужин в её жизни. — Кстати. — Цубаки на мгновение посерьёзнела, ставя перед Харукой тарелку. — Ты ведь знаешь про Сацуки? Харука замерла с палочками в руках. Кивнула. — Знаю. Мама сказала перед отъездом. — Он очень обрадуется, когда узнает, что ты здесь, — тихо сказала Ицуки, и в её голосе впервые за вечер проскользнула грусть. — Ему так нужна сейчас поддержка. Он держится молодцом, но… сам понимаешь. Лежать в постели день за днём, когда ты всю жизнь был активным… это тяжело. — Я завтра же к нему схожу, — твёрдо сказала Харука. — Обязательно. *** А на следующее утро, едва позавтракав, она уже стояла у двери комнаты Сацуки. Постучала тихо, почти неслышно. — Войдите, — раздался слабый, но знакомый голос. Харука приоткрыла дверь и на мгновение застыла на пороге. Сацуки лежал в постели, укрытый лёгким одеялом. Он сильно похудел, осунулся, под глазами залегли тени. Рядом с кроватью стоял монитор, тихо попискивая, тянулись тонкие трубки капельницы. Но когда он повернул голову и увидел, кто стоит в дверях, его лицо преобразилось. Глаза, ещё недавно тусклые и усталые, вспыхнули таким живым, таким родным светом, что у Харуки сжалось сердце. — Харука? — голос его дрогнул, но в нём не было боли — только изумление и радость. — Харука, это правда ты? — Я, нии-сан, — она подошла к кровати и осторожно, боясь причинить боль, взяла его за руку. Ладонь была тёплой, но такой худой, такой прозрачной. — Я приехала. Сацуки сжал её пальцы — слабо, но с такой искренней силой, что у Харуки защипало в глазах. — Девочка моя… — прошептал он, и на его глазах выступили слёзы. — Как же я рад тебя видеть. Ты даже не представляешь, как я рад. Он попытался приподняться, и Харука мгновенно подложила подушку ему под спину. — Тише-тише, нии-сан, не напрягайся. — Да что ты, что ты, — отмахнулся он, но послушно откинулся на подушку, не выпуская её руки. — Ты здесь — это лучшее лекарство. Рассказывай. Как ты? Почему так внезапно? Надолго ли? — Насовсем, нии-сан, — улыбнулась Харука, чувствуя, как от его взгляда оттаивает последний лёд в груди. — Я переезжаю в Кибогахану. Буду здесь жить. И работать, и учиться. И за тобой присматривать, между прочим. Сацуки слабо засмеялся — тем самым смехом, который Харука помнила с детства, только сейчас он звучал тише, уставшее. — Присматривать за мной? Да я ещё ого-го! Я ещё встану, вот увидишь. И мы с тобой… помнишь, как раньше? На пляж пойдём, в бейсбол поиграем… я тебя ещё научу нормально подавать! — Обязательно, нии-сан, — твёрдо сказала Харука, глядя ему прямо в глаза. — Обязательно встанешь. И обязательно научишь. Я буду ждать. Он снова сжал её руку, и в этом жесте было столько тепла, столько благодарности, столько родной, безусловной любви, что Харука наконец позволила себе расслабиться. Здесь, в этой маленькой комнате, рядом с больным, но таким живым и любящим братом, она чувствовала себя в безопасности. Здесь её не осуждали. Здесь её ждали. Здесь её любили. — Я так рад, что ты приехала, Харука, — прошептал Сацуки, закрывая глаза. — Так рад… — Я тоже, нии-сан, — ответила она тихо. — Я тоже. Она сидела рядом, держа его за руку, и смотрела, как на его лице разглаживаются морщины усталости, как он засыпает с лёгкой, умиротворённой улыбкой. И впервые за долгое время в её душе зажглась маленькая, но очень тёплая искра надежды. Здесь, в Кибогахане, у неё есть ради кого жить. И ради кого бороться. Продолжение следует…