Терраса

Женя появился в ресторане внезапно, как будто его занесло туда ветром. Говорил быстро, смеялся громко, сразу начал всех «тыкать», будто знал здесь всех сто лет. В первый же день угостил Олега самодельной настойкой «чтобы шеф понял, с кем имеет дело». Олег тогда отмахнулся, но с тех пор всё чаще оставался на баре дольше, чем нужно. Женя умел кружить вокруг него так, будто ничего особенного не происходит. Поддевал шутками, подливал в бокал, мог закинуть руку на плечо и сказать с хрипотцой: — Ну что, шеф, может, отпразднуем удачную смену? И Олег, которому обычно не было дела ни до чьих намёков, не мог отвести взгляд. Он злился на себя за это — и, кажется, за то, что Женя всё понимал и продолжал играть. Юра это замечал. Он стоял за баром рядом, притихший, с тем самым своим взглядом — внимательным и непроизнесённым. Иногда, когда Олег и Женя начинали обмениваться шуточками, Юра уходил на кухню, даже если не нужно было. «Зачем смотреть, если больно», — думал он, но всё равно возвращался, как будто не мог иначе. Олег чувствовал всё это, но делал вид, что не замечает. Он ловил себя на том, что ждёт вечер — когда Женя принесёт бутылку чего-нибудь «особенного», сядет напротив, будет говорить что-то про жизнь, про скорость, про то, как всё не всерьёз. В эти моменты Олег чувствовал себя живым — впервые за много лет. А потом, уже дома, ненавидел себя за каждое из этих ощущений. Однажды Юра застал их вдвоём после закрытия. Женя наливал Олегу, оба смеялись. Когда Юра вошёл, в комнате сразу стало тише. Олег, смутившись, убрал руку со стойки, Женя же только ухмыльнулся: — Юрка, налей себе тоже. Шеф сказал, сегодня можно. Юра ответил взглядом — коротким, колким, но без слов. И этот взгляд пронзил Олега сильнее, чем он хотел признать. Позже, когда Женя уехал на своей машине в ночь, Олег остался в баре один. Взял бокал, не притронулся. Всё внутри гудело от усталости и от того, что он загнал себя в тупик. Он думал о Юре — тихом, преданном, слишком честном. И о Жене — шумном, дерзком, том, кто легко швыряется вниманием, как монетами. Олег впервые понял, что для него они оба стали чем-то большим, чем просто бармены. Но признаться в этом означало потерять всё — и власть, и лицо, и, может быть, самоуважение. Он встал, погасил свет и тихо сказал в пустоту: — Я шеф, чёрт побери. Не мальчишка. Но в темноте эта фраза прозвучала почти как просьба — не к кому-то, а к самому себе.