Пепел нежности

***

      Утро началось словно в тумане. Атмосфера была тяжёлой и неуютной, словно. Из-за тревоги было тяжело дышать, как будто кто-то распылил в воздухе ядовитый порошок, проникающий в лёгкие и медленно убивающий изнутри.       Когда Ло встал, Джона в комнате уже не было. Идеально заправленная кровать, полный порядок и чистота. Всё выглядело как обычно, но было что-то в этом всём тревожное, не поддающееся пониманию.       Лололошка поднялся с кровати, ощущая ногами холод пола. Поёжившись, он мотнул головой, пытаясь проснуться окончательно. Ло надел тапки и, взяв принадлежности для ванны, отправился туда. Было очень рано, всего 5 утра. До подъёма ещё около часа. Так что в ванне не должно было никого быть, а значит и сделать всё Ло сможет совершенно спокойно, без смешков и шептаний за спиной.       В ванной комнате было совсем тихо, только вода, капающая из крана, монотонно нарушала это спокойствие. Лололошке всё ещё не давало покоя отсутствие Джона в такое раннее время. Да и судя по всему, ушёл он значительно раньше, чем Ло встал.       Мальчик поставил себе задачу найти соседа и решил начать с их излюбленного места — крыши. Тихо пройдя туда, он обнаружил, что дверь была открыта, значит Джон точно был там. Выходя, Ло услышал какой-то разговор, где участвовал Джон и… Эбардо? С последним Ло никак не хотел встречаться, так что просто встал за стеной и стал слушать, пока Эбардо не уйдёт. — Ты же понимаешь, что можешь сделать с нами куда больше, чем с этим сосунком? Тебя будет уважать каждый из воспитанников этого дома, спонсоры будут помогать с твоими проектами материально. Подумай, это твой единственный шанс выйти в свет, а иначе я сделаю так, что твоя жизнь будет целиком испорчена. Поверь, я могу это устроить очень легко. Ты же знаешь, воспитатели будут замечать только то, что я захочу, — Эбардо говорил на повышенном тоне. Он был явно раздражён чем-то, но всё ещё сохранял то же чёрствое самолюбие, что и обычно.       В ответ от Джона вопреки тому, что думал Ло, прозвучало согласие. В нём не было ни капли сомнения, только холодная уверенность. Зрачки Лололошки сузились от услышанного. Он не ожидал этого. Нет, точно, Джон сказал это только для того, чтобы Эбардо отстал от них с Ло, верно ведь?       Кожа похолодела, в горле появился странный ком. Ло понимал, что теперь всё будет только хуже. Он лишился человека, который был для него опорой на протяжении стольких лет. Он лишился всего в этот чёртов миг.       Поглощённый мыслями, Лололошка не заметил, как рядом нарисовался Эбардо. Он ухмыльнулся, увидев его шокированное лицо и лишь прошёл мимо, толкнув парня так, что тот упал на колени. — Знай своё место, шавка. Теперь у тебя больше никого не осталось, даже твой женишок тебя бросил. Неужели, ты такой ничтожный? — Эбардо рассмеялся, глядя на Ло. Эта сцена явно доставляла ему удовольствие.       Ло встал и побежал к Джону. Он надеялся, что сейчас друг просто скажет, что это было частью очередного его плана, но этого не произошло. Джон просто демонстративно оттолкнул Ло, сказав, что тот и сам всё слышал, и смысла объяснять что-то нет. После этого он ушёл вслед за Эбардо, оставив Ло одного. «Почему всё так, почему всё не может быть хорошо? Где я допустил ошибку, что я сделал не так. Почему я не могу ничего исправить… Как обычно, я всё порчу» В глазах Лололошки потемнело. Дышать стало тяжело, а по лицу покатились слёзы. Почему дорогой ему человек снова отвернулся от него, что он натворил. Мысли вихрем закрутились в голове, сердце забилось сильнее, лёгкие словно наполнились гелием, выталкивающим весь кислород, поступающий внутрь. По щекам потекли слёзы разочарования, Ло чувствовал себя растоптанным, никчёмным.       С трудом поднявшись, Лололошка направился в комнату. Он не мог появится в таком виде где-то, а то начнутся ещё большие проблемы. Дойдя до комнаты, он привёл себя в порядок, а затем, спустя час, уже без следов слёз пошёл в столовую.       Зайдя в помещение, он снова почувствовал на себе недобрые взгляды других детей. Даже малыши, с которыми он раньше нянчился, повторяли за старшими и смотрели на него злыми глазками.       Джон сидел в компании Эбардо и его шайки, бурно жестикулируя и смеясь. Ло сел в конец стола. Послышались звуки отодвигающегося стула, снова. Мальчик не понимал, что он сделал такого, что все так резко стали выражать к нему свою ненависть. Но он понимал, что это точно было дело рук Эбардо.       После завтрака их повезли в школу. Снова это гнилое место, где все косо смотрят на него из-за места проживания. Почему его не могут принять нигде?       День в школе прошёл тише, чем в приюте. Сегодня Ло вернулся куда позже обычного. Их задержали в школе для какого-то мероприятия. Коридор приюта был пустой и пах пылью. Лололошка приоткрыл дверь своей комнаты и замер в растерянности. Кровать справа была идеально ровная, простынь натянута до предела, отсутствовало одеяло, подушка. На столе — ни книги, скомканного листка, даже пыль будто легла аккуратнее. Джона не было. Ло прошёлся по комнате. Шкаф был немного приоткрыт и заглянув туда, Ло увидел только свои вещи и пустую полку Джона, на которой лежала только одна старая пуговица, оставшаяся после того, как они чинили старую игрушку Лололошки.       Мальчик сел на кровать, провёл рукой по холодной металлической спинке. Всё вокруг казалось ненастоящим, словно это дурной сон, от которого Ло вот вот проснётся. Но этого не случалось.        Лололошка не плакал. Не мог. Слёзы требовали причины, а её не было. Не было ничего. Не было Джона, постоянно сидящего в книгах. Никакого письма, ни слова. Только пустота, где раньше было лишь «мы».       В другом крыле приюта Джон сидел на подоконнике своей новой комнаты. Она была такой чужой, неуютной. Находиться в ней было тяжело. Окно комнаты выходило во двор. Внизу дети гоняли мяч, радостно крича. Джон не видел их лиц — только движения. Пальцы дрожали, и он сжимал их до побеления костяшек. —Наверное, он уже заметил. Теперь он будет ненавидеть меня. Я всё испортил. Но ведь так будет легче…       Джон повторял эти слова подобно молитве. Но с каждым разом становилось всё больнее, это не спасало от чувства вины перед другом. Он ведь просто ушёл, не объяснил ничего. Он просто предатель, не достойный хороших людей.       В голове стоял лишь голос Эбардо. «Не лезь к нему, не хочешь же ты стать таким же, как он. Ты теперь с нами, а не с ним». И он не лез. Просто ушёл, ничего не сказав. А теперь сидел в этой комнате и винил себя за всё это. Теперь можно было дышать, но каждый вдох резал изнутри, будто воздух стал острым. За окном полетел снег. Джон смотрел, как хлопья падают на подоконник, тают. И представлял, как Ло один сидит в той комнате, где раньше они болтали до отбоя. И в этом всём была его вина. Джона. Джон знал, он не заснёт сегодня ночью. А в старой комнате Ло уже лёг на кровать, отвернувшись к стене. Он не хотел смотреть на то, что напоминало ему Джона. В приюте стало тихо. Только где-то в трубах звенела вода. В этой давящей тишине двое детей, находившиеся в разных комнатах, но одинаково одинокие, наблюдали за тем, как медленно наступает утро.

***

      Прошло пять дней с момента, когда Джон ушёл, ничего не сказав. Снова новый день, полный разочарований. Ло уже вымотался от бесконечного потока мыслей и оскорблений. Прачечная была тёмной и тихой. Тусклая лампа мигала под потолком, заливая помещение бледным, ледяным светом. Сырость въедалась в кожу, воздух пах влажным бельём, порошком и чем-то металлическим — будто ржавчиной. Снаружи уже давно стемнело, и только редкие шаги в коридоре напоминали, что мир снаружи всё ещё не замер, не исчез. Ло зашёл туда не ради стирки. Он просто не хотел возвращаться в комнату, где стояла пустая кровать, пустые воспоминания. Джона не было уже несколько дней, и никто толком не сказал, куда он делся. Даже воспитательница отмахнулась: «Перевели в другую секцию». Но как-то слишком легко, слишком быстро. Будто человека просто отобрали, замазали на фотографии. Он толкнул дверь — и остановился. В углу, между двумя стиральными машинами, сидел Джон. На холодной плитке, спиной к стене, сжимал в руках край оранжевого свитера. Рядом стоял пластиковый таз с мокрой простынёй, с краёв которого капала вода. — Ты теперь и здесь прячешься? — голос Ло дрогнул, но это прозвучало жёстче, чем он хотел. Джон вздрогнул, поднял голову. Несколько секунд просто молчал, будто не мог поверить, что его нашли, что его не забыли так, как это сделал он. В глазах была лишь усталость, но не от сна, а от того, что тянет изнутри, протыкает сердце снова и снова. — Я не прячусь, — сказал он наконец. — Просто… не хочу быть там, — Джон покачал головой, отворачиваясь от Ло, не в силах смотреть ему в глаза. — Там, где ты со всеми? Или там, где я остался один? — Лололошка выглядел серьёзно, голос был спокойным, почти бездушным. Словно из его обладателя высосали всю радость и другие эмоции. Джон отвёл взгляд. — Ло, я не мог иначе.. — Мог, — перебил тот, — ты мог хотя бы сказать, что уходишь. А не оставлять меня одного. Ты просто жалкий трус, который боится самого себя. Он подошёл ближе, гулко ступая по кафелю. Стиральная машина рядом гудела, и в этом звуке было что-то тревожное. — Ты просто исчез, Джон. Даже не посмотрел в глаза. Я думал, что с тобой что-то случилось. Искал тебя в коридорах, в спальнях, на чердаке. А ты просто… выбрал уйти. Бросить меня одного, выбрав себя. Джон прижал колени к груди. — Я не выбирал. Меня… перетянули. — Перетянули? — Ло фыркнул, скрещивая руки на груди, — А язык тебе тоже перетянули, что ли? Возможность хоть как-то сообщить мне тоже забрали? Молчать это ведь тоже выбор. Выбор в пользу тех, кого ты сам ненавидел. Джон сжал кулаки, ногти впились в ладони, но он не чувствовал боли. — Ты не понимаешь. Если бы я остался с тобой, они бы взялись за тебя ещё сильнее. Ты знаешь, как они умеют. Я видел, как смотрят. Хотел защитить тебя. Ло шагнул вперёд, смотря на Джона с разочарованием. От этого второму стало не по себе, Лололошка никогда так не смотрел на него. — Защитить? — сказал он тихо, почти шёпотом, но в голосе звенела грусть, — Ты защитил себя, Джон. Просто красивее назвал это. Думаешь, я смогу так легко простить тебе это? Ты выбрал себя, а не нас. Тягучая пауза. Только капли воды падали на пол, словно метроном, отстукивающий ритм каждого слова в их диалоге. — Каждый день, — продолжил Джон глухо, но уже не пытаясь оправдаться, — я просыпался и думал, как подойти к тебе. Но что бы я ни сказал, ты бы всё равно пострадал. Так хоть один из нас остался в покое. Ло закрыл глаза, отчаянно помотав головой. — В покое? Ты называешь это покоем? — он поднял голову, и голос слегка дрогнул, — Знаешь, Джон, когда тебя нет, весь дом будто стал холоднее. Даже воздух режет изнутри. И если это твой «покой», то спасибо. Замёрзнуть — это тоже способ перестать чувствовать. Убежать от ответственности. Он отвернулся, глядя на запотевшее окно, куда-то в даль. — Я не знаю, кто ты теперь. Тот, кто спасает молчанием? Или тот, кто предаёт из страха? Я не могу больше довериться тебе, ты предал не только меня, ты предал и себя. Джон поднялся на ноги, но стоял неловко, будто кто-то чужой управлял им. — Я не хотел… — А вышло, что хотел, — тихо сказал Ло, разочаровано посмотрев на собеседника, — я бы хотел сказать; что прощаю тебя, но я не могу этого сделать, как бы дорог ты мне ни был. Машина в углу издала короткий щелчок — стирка закончилась. Этот звук словно поставил точку в итак неудачном разговоре. Ло подошёл к двери, уже взялся за ручку, когда Джон сорвался: — Прости, я не должен был так делать. Ты прав, я ничтожный трус, который хотел защитить себя. Я думал, что так будет правильней, что так тебя перестанут оскорблять, но сделал только хуже. Мне не стоило уходить от тебя так резко. Знаю, ты не простишь. Но прошу, просто знай, что я действительно раскаиваюсь, я не хотел этого. Ло застыл на мгновение. — Прости — это когда наступил на ногу, — сказал он медленно. — А ты выдернул мою землю из под ног. Ты разрушил всё доверие. Может, когда-то я смогу простить тебя, но не сейчас. Он открыл дверь и вышел, оставив Джона одного в прачечной. Тишина снова легла тяжёлым слоем, перекрывавшим воздух. Только слабый шум воды да монотонное мигание лампы. Джон опустился обратно на пол, сжав руками голову. Зачем он это сделал? Почему не смог защитить того, кем так дорожил? Как обычно, он не мог защитить того, кого любил. На кафеле отражалась его тень — одинокая, дрожащая, будто осина на ветру. И только теперь он позволил себе сделать то, чего так боялся раньше, что считал слабостью. Заплакать. Не громко, не в голос — просто тихо, как будто боялся, что и здесь кто-то услышит, что его осудят, что он сломается ещё больше. Слёзы падали на холодный пол и растворялись, как капли из того самого таза с бельём. Никто не видел, как он трясётся, как губы беззвучно шепчут имя, которое теперь нельзя произносить. Имя человека, которого он потерял по своей вине. Имя того, кого он любил больше, чем позволял себе понять.