Пепел нежности

      Коридор был совсем пустым и тихим. Только тусклая лампа, висящая над дверью прачечной мерцала, заливая его бледным, режущим глаза светом. Воздух был влажным, пах порошком и хлоркой, словно здесь только что прошлись с генеральной уборкой. Ло шёл к двери медленно, будто ноги сами не хотели нести его туда, где всё оборвалось. По его вине. Каждое эхо шагов отзывалось под рёбрами, будто стук собственного сердца звучал слишком громко. Словно кто-то другой мог его услышать.       Ло остановился у двери, не решаясь войти внутрь. Словно там его поджидало что-то, чего он не должен был видеть. Тяжело вздохнув, он приоткрыл дверь, замечая, что свет был включен. Тишина была гнетущей, а из головы никак не выходила ссора с Джоном. А если бы он не повёл себя, как последний кретин, если бы не начал наезжать на Джона, ничего не выяснив. В прочем, время вспять повернуть уже невозможно.        Ло прислонился спиной к стене. Камень холодный, будто специально напоминал — остыть не значит забыть всё, что сделал. Это делало лишь больнее. Несмотря на то, что Лололошка понимал, что не сможет ничего изменить, он чувствовал недосказанность и вину между ними. Эта вина держала его в железных тисках, не давая дышать и спокойно существовать.       — Кто меня дёрнул за язык тогда? Вот нужно было мне такое говорить, это ведь я всё испортил. Я не стал слушать Джона. Почему я сорвался, почему не остановился тогда, — парень схватился руками за голову, в которой ураганом метались тревожные мысли.        Он видел снова, как Джон сидел на полу прачечной, сутулясь, уставившись в никуда пустым от боли взглядом. Видел, как сам оттолкнул его словами, как будто хотел сделать больно, лишь бы доказать, что не страдает. А теперь внутри всё выворачивало из-за этого поступка. Он ведь не показал, что сильнее. Показал лишь свою слабость и глупость.        Он сел прямо на пол, привалившись к стене. Сквозняк прошёл по коридору, задев волосы, как будто кто-то прошёл мимо. На минуту Ло показалось, что это Джон, но он сразу осёк себя от этой глупой мысли. Джон скорее всего теперь его ненавидит.       Им стоит поговорить завтра, разобраться во всём этом. Мысль мелькнула в голове и тут же разбилась о холодное понимание — завтра может уже и не быть. Уже который день Джон не ночует в их комнате. Постель идеально застелена, вещи убраны, шкаф пуст. А воспитатели только отмахиваются: «переселили временно». Словно никто не замечает ничего. Или не хочет замечать.              Но Ло видел, как Джон всё чаще уходит с Эбардо. Как шепчутся у него за спиной. Как воспитательница, проходя мимо, смотрит на него с тем жалким выражением, которое появляется, когда взрослые знают что-то, чего тебе не говорят. Это было больно.       Лололошка провёл рукой по лбу. Кожа была горячей и сухой. — Я сам виноват, не стоило мне это всё делать, — Ло вздохнул, откидывая голову назад.       У него смогли забрать Джона, но никогда не смогут забрать воспоминания. Похоже, теперь всё кончено. Он всё испортил своими собственными руками. Как вышло глупо. Он боролся за то, чтобы быть рядом, но сам оттолкнул его. За это Ло ненавидел себя больше всего. Как он мог называть себя другом, если даже не смог понять Джона.       Всё же Лололошка нашёл в себе силы зайти внутрь. Он мысленно надеялся, что увидит там Джона, но не увидел ничего кроме стиральных машин и шкафов. Пустота начинала давить сильнее с каждой секундой, пробираясь внутрь. В голове не было ни одной мысли, каждый вдох отдавался сильной болью. Вина внутри Ло была не просто чувством. Она была ядом медленного действия, постепенно сводящим жертву с ума. Он сел у стены, обхватив колени руками. Ночевать здесь нельзя, но возвращаться в комнату не хотелось. Там всё напоминало о нём — вторая кровать, оставленная фотография, книга с загнутой страницей, валяющаяся под кроватью Ло. Он боялся этой комнаты больше, чем темноты пустоты. Ведь в этой пустоте не было ничего. А в комнате больше не было их.        Когда глаза начали закрываться, Ло услышал шорох. Будто кто-то тихо прошёл по коридору. Он резко поднял голову, но за дверью — никого. Только звук закрывающейся двери вдалеке, будто последняя возможность захлопнулась навсегда.       Глаза Ло окончательно сомкнулись и он уснул. Сны были беспокойными, в них он снова видел то, как Джон уходил от него, а он просто отталкивал его. Это было невыносимо, но Ло никак не мог проснуться.       И вдруг прозвучал короткий, резкий стук. Один. А за ним последовал ещё один. Коридор гудел от тишины, и звук казался чужим, словно кто-то посторонний нарушал покой всей планеты. Ло вскакивает с пола, сердце колотится так, что кажется, будто вырвется наружу.       Пройдя к двери, от которой исходил звук, Лололошка остановился. Это была дверь в комнату Джона. Сердце пропустило удар, паника и вина накатили волной. А вдруг у Ло ещё есть шанс на исправление?       Ло стоит, обхватив ручку двери ладонью, и колеблется. Зайти или оставить всё, как есть? Сердце кричит «да», мозг шепчет «не смей». Он знает, что дверь может быть заперта, что Джон может сердиться, что снова всё разрушится. Он стоит и слушает, будто ждёт, что звук повторится, и поймёт — всё это лишь его воображение.       Минуты тянутся бесконечно. Ло сжимает вторую руку в кулак, ногти врезаются в ладонь, оставляя на ней следы. Кажется, что чем дольше он стоит, тем сильнее внутри него растёт пустота — та самая, которая пожирает изнутри, давит снаружи. Он чувствует, что если не войдёт, эта пустота станет частью него навсегда.       Наконец, словно наугад, он делает шаг. Потом ещё один. Рука дрожит, когда открывает дверь. Ло вдохнул глубоко, собирая всю решимость, которая осталась, и толкает препятствие, разделявшее его и Джона. Комната встречает его полумраком. Лунный свет проливается через окно,       бросая длинную полоску на пол. Там, у окна, в тени, сидит Джон. Он не шевелится, не оборачивается. Тело напряжено, плечи чуть сгорблены. В комнате пахнет пылью, одеждой и чем-то, что Джон оставил после себя — запахом, который Ло запомнил мгновенно. — Джон, я.. я хотел бы извиниться перед тобой. Я повёл себя как кретин, мне не стоило так поступать, прости, — каждое слово давалось с особым трудом. Ло не знал, что он должен был сказать. Изо рта вырывался всякий бред, похожий на принудительные объяснения. — Я уже думал, что тогда был последний раз, когда я мог поговорить с тобой, — на лице Джона появилась выдавленная улыбка, которая быстро спала с лица мальчика. Он покачал головой, отворачиваясь от окна.        Джон смотрит на Лололошку минуты две. Секунды тянутся, будто растягиваются во времени. — Я тоже, — наконец тихо произносит он, — тоже не мог, не хватило сил.       Ло делает шаг вперёд, пересилив себя. Он встаёт рядом с Джоном, протягивая тому руку, чтобы он встал. Джон неуверенно касается протянутой руки и встаёт с холодного пола. Снова эта неловкая тишина. Но хотя бы рядом с Джоном. —Прости меня ещё раз. Я знаю, что я поступил ужасно, и это не заслуживает лёгкого прощения, но я всё же прошу, — Ло опустил голову, голос сильно дрогнул, а брови поднялись вверх, стремясь стать одним целым.       В ответ Джон просто молча подошёл к Ло и обнял его. Мальчик вздоргнул от прикосновения, но скоро обнял друга в ответ. Наконец-то спустя столько времени пустота внутри сменилась на настоящие эмоции. Словно в мире не было ничего постороннего, и всё вернулось на круги своя. Тепло разлилось по всему телу, а по щекам потекли слёзы. — Прости меня, умоляю. Я никогда не был достоин такого друга, как ты, Джон. Прости меня, я не должен был.., — язык заплетался, Ло путался в словах, сказанных им же самим. Но пока они были рядом, это было неважно. Почему-то он чувствовал, что эта ночь может быть последней. Джон не разжал объятий, только чуть сильнее притянул Ло к себе, прерывая этот поток самоунижений.— Хватит, — его голос прозвучал приглушенно, уткнувшись в плечо Ло. — Хватит уже... Я тоже... я не меньше виноват. Я просто сбежал. Даже не сказал ничего.        Ло замолк, удивлённый словами собеседника. Он ожидал гнева, молчаливого упрека, но не этого — не признания вины, в котором он так отчаянно нуждался сам. Слезы текли по его лицу уже не от отчаяния, а от щемящего, болезненного облегчения. Наконец-то всё как раньше. — Но почему ты тогда ушёл? Все воспитатели говорят, что тебя просто временно переселили. Ты со мной не общаешься, а я даже не знаю, что такого сделал, — Ло отстранился, тяжело вздыхая. — Нет. Не совсем. Я... сам попросился. Мне нужно было подумать. А Эбардо... — он натянуто замялся, глядя в пол. — Он просто предложил помощь. Когда все остальные шептались за спиной, он просто был единственным, кто мог это остановить. Но он так и не сделал это, а теперь угрожает мне тобой. В груди у Ло снова кольнуло, но на этот раз не от ядовитой вины, а от стыда. Он так увяз в собственных переживаниях, что даже не подумал, через что проходит Джон, и позволил ревности и подозрениям затмить все. А ведь он мог сделать так, чтобы всё было хорошо. — Мне так жаль, — снова сказал Ло, но теперь эти слова значили нечто большее. Они значили «мне жаль, что я не был рядом, когда тебе было трудно». — Я знаю, — кивнул Джон. И в его глазах Ло наконец-то увидел не боль и не отстраненность, а усталое понимание. — Может... может, вернешься? — робко предложил Ло, указывая подбородком на пустой шкаф и аккуратную кровать. — В нашу комнату? Я обещаю, я постараюсь сделать всё, чтобы это прекратилось. — Прости. У меня не выйдет. Думаю, это вообще последнее время, которое мы можем провести вместе на ближайшие пол года минимум. Меня переводят. — Как это? Да и куда? — В северный корпус. Для «трудных» и тех, с кем «не складывается социальная адаптация», — Джон говорил монотонно, заученными формулировками воспитателей, и от этого становилось еще страшнее. Он уже смирился. Принял этот приговор. Это давило с новой мощью. — Это из-за того, что ты вспылил на Эбардо в столовой? Прости пожалуйста, снова из-за меня у тебя начинаются проблемы, — мальчик сморщился, отворачиваюсь от Джона. — Нет, Ло. Всё было решено ещё до того. Просто наша история… стала для них удобным предлогом. Последней каплей.       Он медленно подошёл к своей кровати и сел на край, сгорбившись. Ло, не в силах стоять, опустился рядом. Так они и сидели плечом к плечу в полной тишине, которая длилась вечность. Слова были больше не нужны. Громче любого крика говорило опустошённое нутро Ло и сгорбленные плечи Джона. Тишина порождала тревожные мысли, которые только усиливали боль. — Останься, — наконец прошептал Ло, ломая тишину. — Хотя бы на эту ночь. Останься. Прошу. Я не хочу терять тебя опять. — Хорошо.       Они не ложились спать. Мальчики сидели на полу, прислонившись спиной к кровати, и говорили. Говорили обо всём на свете, кроме завтрашнего дня. Его упоминание словно было запрещено подсознанием. Вспоминали, как год назад украли яблоки из сада и ели их, прячась в прачечной. Смеялись над глупыми шутками воспитательницы, которая раньше была для них как мать. Спорили о героях комиксов. Это была не просто болтовня. Это было собирание по крупицам их общего мира, их вселенной, которую на рассвете должны были разрушить.

***

       Светало. Серый, безрадостный свет заполнял комнату, вымывая из неё последние следы ночной тайны и надежды. И вот, в этой утренней тишине, прозвучали шаги. Твёрдые, размеренные, чужие. Они приближались к комнате, как приговор. Ло инстинктивно вцепился в рукав Джона. Сердце заколотилось в панике, отчаянно, как птица в клетке. Он не хотел этого.       Джон медленно, будто сквозь воду, поднялся. У него не было чем собираться — лишь маленький потрёпанный рюкзак, уже стоявший у двери. Он его собрал ещё вчера. Ло вскочил на ноги. В горле стоял ком, не дающий дышать. Он хотел кричать, протестовать, броситься между Джоном и воспитателем, но его тело будто окаменело. Он мог только смотреть.       Джон накинул рюкзак на плечо и сделал шаг к двери. Потом остановился и обернулся. Его взгляд встретился со взглядом Ло — в последний раз. В нём была не вина, не злость, а только разочарование в самом себе.       Остаток дня прошёл как в тумане. Хоть Джон и сказал, что это на пол года, Ло понимал, что это было ложью. На его памяти никто, кого туда отправляли не вернулся назад. Всегда говорили, что это исправительные работы, а на деле этот корпус был тюрьмой для детей. Тюрьмой, куда всех неугодных просто выбрасывали, словно забыв о них.       Было больно понимать, что они только помирились, а теперь их снова разлучают. Это было обидно, но ничего с этим сделать было невозможно. Хотя бы они решили свои разногласия, а не расстались, так и не помирившись.       Лололошка заметил, что сегодня Эбардо не подходил к нему. Да и его шайка вела себя спокойно. Дети всё ещё сторонились его, но как будто им кто-то приказал не тревожить его. Это вгоняло в заблуждение. Каким образом за несколько часов всё так изменилось?       Снова школа, потом опять приют. Одни дни сменялись другими, но проходили они, как в тумане. Было даже как-то пусто. Хоть дети и перестали гнобить его, да и отношения со всеми наладились, всё равно он скучал по Джону.       Потом последовал неутешительный диагноз. Амнезия. Она сперва проявлялась не сильно, словно только начинала поглощать его. Затем он стал забывать какие-то вещи. Куда он что-то положил, что ему нужно было сделать. За этим последовали и более серьёзные ситуации.       Выйти в ремиссию никак не удавалось, никакие лекарства, которые прописывали, не помогали. Терапии тоже не давали никаких результатов. Врачи просто разводили руками, ведь даже причину амнезии узнать не удалось. В общем начался настоящий ад, который Лололошке приходилось переживать каждый день.