Пепел нежности

      Металлические ворота, ведущие в северный корпус, распахнулась медленно, будто неохотно впуская новых жильцов. Джон осмотрел всех, кто был рядом с ним. Всего детей было пятеро. Лица вокруг были одинаковые: раздражённые, таящие в себе тихую злобу на весь мир. Никто не говорил. Даже воспитатель, сопровождавший группу, молчал. Тишина была отрезвляющей. К Джону резко пришло осознание, что это конец. Теперь они скорее всего больше никогда не увидятся.       Его перевели в этот корпус ни за что, даже без объяснений. Просто сказали об этом, словно так и должно быть. Эбардо стоял рядом и усмехался, а вся его компания зло смотрела на Джона. Он всё время ловил его взгляд. Насмешливый, злой. Это было хуже любого удара.       Теперь он был здесь. В этой тюрьме, в которую попал по своей же глупости. Не связался бы он с Эбардо, ничего этого не было бы. Знал же, что составляет ему конкуренцию в умственных способностях, но всё равно полез.       В общежитии пахло хлоркой и сыростью. Стены — серо-зелёные, потолки низкие. На входе стоял надзиратель с пустыми глазами и списком в руках. — Фамилия, — надзиратель даже не поднял голову, только лишь в голосе чувствовалась капля сочувствия. — Харрис. — Комната 17, третий этаж. Постель там единственная свободная. Не высовывайся, вот тебе мой совет, парень. Выскочек тут не любят.       Он не ответил. Прошёл мимо, чувствуя, как пустые взгляды детей прожигают спину. В комнате стояли две железные кровати, одна занята. На соседней спал лицом к стене его новый сосед. Джон опустил рюкзак и сел на край кровати. Холодный металл пробил через ткань, словно пытаясь добраться и уколоть Джона.       Джон достал из внутреннего кармана рубашки слегка поблескивающий камешек. Его подарил ему Ло, когда Джону исполнилось 10. Незначительный подарок, но у Джона он вызывал много воспоминаний. Он покачал головой и положил подарок обратно. Не хватало ещё чтобы единственное напоминание о нормальной жизни забрали. Он и так остался без книг, учёбы в престижной школы. Он остался без Лололошки.       Жестокость режима мальчик ощутил сразу. Подъём в шесть. Умывание. Зарядка. Завтрак — пятнадцать минут. Ни секундой больше, иначе получишь выговор. Никто не разговаривал. Здесь за лишние разговоры могли поставить на дежурство ночью или запретить выходить на прогулку.       После обеда их построили на плацу. Инструктор с хриплым голосом объяснял правила: — Здесь нет друзей. Есть коллектив. Ошибок не прощают. Вас отправили сюда не просто так, вы обязаны соблюдать дисциплину, и тогда вас смогут вернуть в обычный корпус. Слова воспитателя застряли в голове. Было тяжело слышать это, учитывая то, что ещё вчера у него была свобода.       Ночью Джон лежал на спине, глядя в потолок. Сосед громко храпел. Он даже не обмолвился парой слов с Джоном за весь день. За стеной кто-то тихо плакал, но после громкого стука каблуков о пол, медленно приближающихся к двери несчастного, звук прекратился.. Это место казалось тюрьмой, только без решёток. Вся его жизнь сжалась до звуков шагов в коридоре и тикающих часов.       Он вспоминал лицо Ло. Интересно, скучает ли он. В голове крутился один и тот же момент: Эбардо, столовая, переговоры детей, его собственные слова, сказанные наугад, чтобы защититься. Зачем я это сказал? Если бы не те слова, я бы мог сейчас находиться рядом с Лололошкой.       На третью неделю ему поручили работать в мастерской — собирать какие-то предметы мебели. Возмутительно, они совсем не заботились об образовании, только о деньгах. Вечерами он стоял у узкого окна и смотрел во двор. Через ограду было видно здание обычного приюта. Там светились окна. Одно — третье слева, второе снизу — всегда горело дольше остальных. Джон знал, чьё оно. Каждый вечер он смотрел туда, пока глаза не начинали слипаться. И каждый раз он надеялся увидеть в том окне Лололошку. Но тот, как на зло, не появлялся.       Иногда ему казалось, что он видит силуэт Ло, сидящего за столом, склонившегося над бумагами. Иногда его тень, двигающуюся по комнате. Он ловил себя на том, что ждёт его. — Ты чего залип? — спросил сосед как-то вечером. — Всё смотришь туда? Джон не ответил. Просто отвернулся. Это был первый раз, когда с ним кто-то здесь заговорил. В другой раз он был бы рад, но не сейчас.       В одну из ночей в коридоре прошёл надзиратель, проверяя комнаты. Джон прикинулся спящим, но сна не было ни в одном глазу. Когда шаги стихли, он снова поднялся, подошёл к окну и прижал лоб к холодному стеклу. Двор был пуст. Снег падал медленно, крупными хлопьями. Он долго стоял так, пока не понял, что не чувствует пальцев. Было холодно. Но холод шёл не от окна, а изнутри, словно кто-то пытался заморозить в нём все эмоции.       Внутри было тихо, но не спокойно. Пустота сидела под рёбрами — тяжёлая, липкая. Не злость, не грусть. Что-то другое. Как будто внутри всё выжгли, оставив только воспоминания. Было страшно от каждого нового дня. Ведь детей здесь не стыдились бить всем, что попадётся под руку. Не этого он хотел, когда желал себе светлого будущего. Он сел на пол, спиной к стене. Если бы я тогда просто подошёл. Если бы сказал ему, что не хотел. Если бы… Мысли повторялись, как сломанная пластинка. Но прошлого уже было не вернуть. Он опоздал, понял всё слишком поздно.       На четвёртую неделю его вызвали в кабинет старшего воспитателя. — У тебя хорошие показатели, — тот сказал, не поднимая глаз. — Будешь помогать с дисциплиной. Джон молчал. Он понимал, что теперь будет ещё тяжелее. Теперь на его плечах лежит поведение других. — Смирись, парень. Здесь лучше не думать. Тебе же лучше, условия другие будут.       Когда он вышел из кабинета, солнце уже садилось. Из окна виднелся знакомый двор. Ло сидел на лавке, рисуя что-то в блокноте. Снег падал на него, на блокнот, но он не двигался. Джон стоял у окна, пока не стемнело. Его не выпускали без разрешения. Он мог только смотреть, сдерживая в себе все эмоции.       В ту ночь он не спал. Каждый раз, когда закрывал глаза, видел белый снег и маленькую фигуру на лавке. И каждый раз просыпался с тем же ощущением — будто кто-то вырвал часть его изнутри и не вернул. Он не мог это больше терпеть. Слишком больно и тяжело. Почему всё сложилось именно так? Почему он не мог сейчас быть счастлив?       На пятую неделю его впервые наказали. За маленькую провинность. Споткнулся, вставая из-за стола и разбил стакан. Казалось бы, ничего такого, просто неприятно, но как бы ни так. Его не выпускали из столовой, пока все не ушли. А после всё было как в тумане. — Ах ты зараза малолетняя. Ты хочешь чтобы мы на новую посуду весь бюджет убили? Тварь неблагодарная, мы ради вас стараемся, а вы этим отплачиваете!? — надзиратель был в ярости.       Он схватила Джона за волосы и швырнула его на пол, прямо в осколки. Куски стекла впились в оголенную кожу ладоней, которые он успел подставить, прежде чем упасть. Было больно, но нельзя было подавать вид. Иначе было бы хуже. Он почувствовал удар плёткой, а затем ещё и ещё.       Проснулся он в тёмном, пыльном помещении. Судя по всему, это было складское помещение. Внутри было тесно из-за огромного количества коробок. Джон попытался встать, оперевшись на руки, но тут же зашипел от боли. В руках всё ещё остались осколки. Нужен был свет чтобы вытащить их, но такими привелегиями он не обладал. Поэтому пришлось доставать всё на ощупь.       Доставая самый большой из осколков, он почувствовал, как по руке потекла кровь. Видимо, глубоко застрял.        Когда он наконец вытащил последний осколок, ладони саднило так, будто их сожгли кислотой. Кровь тёкшая меж пальцев оставляла пятна на полу. Джон дышал коротко, тяжело. Казалось, что каждый вдох и выдох заставляют грудь разрываться изнутри. Тишина в складе была оглушающей. Слышно было, как капают трубы в соседнем помещении, и как под стенами бежит холодный ветер.       Джон сидел внутри ещё около трёх часов. Руки сильно болели, но кровь остановилась. Надо было обработать, не хватало ещё заразу занести, не хотелось так бездарно умереть от инфекции. Вдруг послышался звук шагов, направляющихся к двери       Он поднялся, пошатываясь, и попытался дойти до двери. Замок щёлкнул, кто-то дёрнул ручку, и заскрипел металл. Воздух поступил в помещение, дышать стало легче. Но радость длилась недолго, скоро послышался тяжёлый мужской голос, не предвещающий ничего хорошего. — Харрис. Джон замер. Обернулся — у стены стоял надзиратель. Тот самый, что дежурил сегодня вечером. В руках у него была папка с отчётами, на лице — недовольство, смешанное с усталостью. — Объясни, что это было в столовой, — Голос звучал холодно, но в нём чувствовалась скрытая ярость. — Я… споткнулся и по этой причине разбил стакан, сэр, — Джон сжал окровавленные ладони в кулаки, стараясь не показать дрожь. — Споткнулся? — надзиратель подошёл ближе, схватил его за воротник и рывком прижал к стене. — Ты думаешь, я идиот? Думаешь, что можешь творить здесь, что хочешь? — Нет, сэр, я просто.., — было бесполезно что-то объяснять, особенно когда тебе перекрывают доступ к кислороду. — Да мне плевать, что ты думаешь! — тот повысил голос, брызгая слюной. — Тебя сюда не просто так перевели, Харрис. С тобой возиться никто не станет. Ты будешь делать, что тебе скажут, и молчать. Понял? Джон молчал. Воспитатель ударил его по щеке. Звук был сухой, звонкий. Щёку начало жечь после удара, но Джон почти этого не чувствовал. — Отвечай, когда к тебе обращаются! — Понял, сэр. Больше такого не повторится, прошу прощения. Тот оттолкнул его. — Если завтра кто-то ещё пожалуется на тебя, пойдёшь на изоляцию. Думаешь, тебе плохо сейчас? Поверь, там поймёшь, что такое плохо. Надеюсь, ты понял меня.       Он ушёл, громко хлопнув дверью. Джон остался стоять в кладовой. Ладони болели, по лицу стекала тонкая струйка крови из рассечённой губы. Он чувствовал только пустоту — без страха, без злости, без слёз. Просто усталость. Почему это всё происходит именно с ним?       Он медленно дошёл до комнаты. Сосед уже спал, отвернувшись к стене. Джон закрыл дверь и опустился на кровать. Металл жёг тело через тонкий матрас, но он не обратил внимания. Он достал из сумки влажные салфетки и начал вытирать кровь с рук и лица. Хоть какое-то обеззараживание. Так и знал, что они понадобятся.       На руках остались сильные порезы. Кофта была изрезана в некоторых местах. Лишь бы не влетело за это.       За окном шёл снег. Мелкие снежинки превратились в стену, ничего не было видно. Джон смотрел на них, пока глаза не начали слезиться. Где-то там, в другом корпусе, наверняка Ло уже спит. Или, может, сидит у окна и опять рисует, не подозревая, что через забор его друг едва держится на ногах.       Он лёг, не раздеваясь, повернулся лицом к стене. Если бы он знал. Если бы мог увидеть, как всё вышло… он бы пожалел, помог бы. Если бы только Ло был сейчас рядом с ним.. Но даже в мыслях он не смог додумать фразу до конца.       Вдруг дверь приоткрылась — тот же надзиратель заглянул внутрь. Джон резко очнулся ото сна, вскакивая с кровати. — Харрис. Завтра в шесть — на плацу. Проверка дисциплины. Если не явишься — снова на склад пойдёшь. И не вздумай жаловаться медсестре. Ясно? Вот тебе спирт и вата, обработаешь руки, — надзиратель кинул Джону какой-то мешок. — Да, сэр, — тихо ответил Джон. Сейчас во всяком случае у него была возможность адекватно обработать раны, не нужно было злить надзирателя. Дверь захлопнулась.       Он остался один. Холод от пола медленно поднимался вверх, пробирая до костей. Ладони всё ещё саднили, но он не чувствовал боли, только тяжесть. Как будто весь мир давил на грудь.       Он закрыл глаза. Перед взлядом стояла лавка, снег, фигура Ло с блокнотом. Слишком отчётливо, словно не во сне, а в реальности. Хотелось подойти, позвать, объяснить, но во сне, как и в жизни, между ними всегда стоял забор.       Джон так и не смог уснуть, всю ночь его промучали мысли о том, как всё было бы, если бы он не попал сюда. Надо было давно сказать Ло о том, что он чувствовал, а не сбегать при первой возможности. Какой же он придурок, это убивало. Он был гением, но так просто просчитался там, где права на ошибку не было.       Утро встретило его гулом шагов и противным лязгом ключей. Надзиратель открыл дверь резко, свет полосой ударил в глаза. — Харрис, — голос был ледяной. — Подъём. К старшему воспитателю. Если сейчас же не пойдёшь, пенять будешь на себя. Даю тебе 5 минут на сборы, — голос был ледяной, отрезвляющий, словно кто-то облил Джона ледяной водой.       Надзиратель вышел, хлопнув дверью.       Джон не двинулся сразу, тело болело после вчерашнего. Но взгляд надзирателя не позволял колебаться. Он поднялся, натянул рубашку, чувствуя, как засохшая кровь тянет кожу на руках. — Я не знаю, что ты натворил такого, но будь аккуратней. Обычно просто так не вызывают, не нарывайся, — сосед покачал головой, а затем снова отвернулся к стенке и уснул.       Кабинет находился в конце коридора. Там всегда пахло дешёвым табаком и чем-то противным, как в старых больницах. Старший воспитатель сидел за столом, медленно листая папку. — Значит, Харрис, — он говорил спокойно, но от этого становилось только страшнее, — Опять неприятности. Стакан разбил, уборщицу подставил, нарушил распорядок. Что с тобой не так, мальчик? Ты ведь понимаешь, к чему это ведёт? Джон стоял молча. — Ты ведь не дурак, я читал отчёт. Говорят, ты один из самых сообразительных здесь. Так почему постоянно нарываешься? Думаешь, особенный? Никто с тобой нянчиться не будет, — воспитатель резко поднял голову, и глаза его блеснули. — Здесь нет особенных. Есть послушные и есть проблемные. Первым дают шанс. Вторых ломают. Думаю, ты понимаешь, что должен делать. Джон хотел что-то сказать, но язык будто прирос к нёбу. В горле пересохло. — Понял? — голос стал тише, почти шипением. От воспитателя исходил яд, отравляющий воздух вокруг. Он кивнул. — Хорошо. Иди. Убирай в мастерской. До ужина чтобы всё блестело. Если не справишься — ночуешь там. Ты меня услышал. Помни наш уговор.       В коридоре было пусто. Джон шёл, стараясь не смотреть по сторонам. За дверями слышались шаги, крики, звуки металла. Его трясло, но не от страха — от злости. На них, на себя, на весь этот гнилой мир, где детей учили не думать.       В мастерской пахло опилками и железом. Он взял тряпку, стал протирать верстаки. Одно и то же движение, снова и снова. Мысли возвращались к Ло. Как он сейчас? Всё ли у него хорошо? Вспоминалась его привычка хмурить лоб, когда он сосредоточен. Его голос, чуть глуховатый, когда говорил тихо. И снова — забор, снег, холодное стекло между ними. Почему он так плотно засел в его голове? Что с Джоном было не так?       Он стёр пыль, сел на табурет и закрыл лицо руками. Хотелось просто перестать чувствовать. Пустота, что сидела внутри, разрасталась, как трещина по льду.       Когда дверь в мастерскую снова открылась, он вздрогнул. Надзиратель. — Закончил? — тот посмотрел на столы. — Так-то лучше. Запомни, Харрис. Думаешь меньше — жить становится легче. Джон хотел ответить, но снова промолчал. Не стоило нарываться Вернувшись в комнату, Джон сел на кровать. Сосед уже спал. Как обычно. Джон вообще не видел его не спящим. Только пару раз, да и то на пару минут. В окне отражалось тусклое небо. Ночь снова была тягучей и долгой. Он достал из кармана камешек и сжал в ладони. «Когда-нибудь я отсюда выберусь», — подумал он. — «И найду его. Хоть весь мир пройду, но найду, обещаю.» В груди всё ещё болело, но впервые за долгое время эта боль перестала быть просто мукой. Она стала напоминанием — что он жив. Он во чтобы то ни стало спасёт себя.