Пепел нежности

Квартира встретила его вязкой тишиной.       Не той уютной, приятной и манящей, к которой люди стремятся после тяжёлого рабочего дня, а пустой, глухой, будто помещение давно не посещала жизнь. Лололошка захлопнул за собой дверь, провернул замок дважды и на несколько секунд просто остался стоять в прихожей, не снимая куртку. Свет он не включал. За окном уже было темно, дома и улицы города подсвечивали комнату холодным цветным сиянием, и этого вполне хватало, чтобы ориентироваться и не наткнуться на что-то. «Отпуск» начался не самым приятным образом. Не на море и не в компании друзей или Райи.       Слово «отпуск» не вызывало ничего. Ни облегчения, ни радости, ни даже раздражения в конце концов. Оно было таким же пустым и до жути неприятным, как и всё остальное за последние дни. Его просто выбросили из привычного ритма жизни, выдернули из привычной для Лололошки среды, где каждый час имел значение. Теперь время тянулось, не имея формы, и от этого становилось невыносимо. Столько времени впустую.       Он медленно снял обувь, аккуратно поставил её к стене, как делал всегда. Куртку он повесил на крючок, расправив рукав, смявшийся из-за того, что Лололошка держал руку согнутой. Движения были идеально точными, почти автоматическими. Если бы кто-то наблюдал за ним со стороны, то решил бы, что Лололошка просто устал. Нормальная реакция человека, которого наконец-то оставили в покое от постоянной работы и нервотрёпки. Но внутри не было усталости в привычном для всех смысле.       Он прошёл вглубь квартиры, включил неяркую подсветку только в одной комнате, словно экономил не электричество, а сам факт присутствия человека в доме. Гостиная выглядела так же, как и всегда. Минимализм. Минимум мебели. Чистые поверхности. Ни одной лишней детали. Здесь не было вещей «на память», не было фотографий, не было следов прошлого или воспоминаний. Только несколько предметов мебели и всё. По крайней мере, так выглядело со стороны.       Лололошка поставил сумку у стола, сел на край дивана и несколько секунд смотрел в одну точку. Мысли медленно, но весьма настойчиво возвращались к работе. К проекту. К ошибке. К конференции. К Харрису, как бы неприятно это не было. Имя всплывало слишком часто.       Он сжал челюсть и отвёл взгляд, будто мог физически оттолкнуть навязчивое присутствие из своей головы. Не сейчас. Не здесь. Он не собирался проводить этот «отпуск», прокручивая в голове разговоры с тем кретином, которые уже невозможно изменить.       Лололошка вяло прошёл на кухню. Открыл шкаф. Закрыл. Открыл холодильник, посмотрел внутрь, не фокусируясь на содержимом, скорее действуя машинально, как автопилот, и закрыл его обратно. Готовить не хотелось. Есть тоже. Словно все базовые потребности отключились по щелчку пальцев.       Он вернулся в гостиную, сел за стол, открыл ноутбук и тут же закрыл его, закрывая ладонями лицо и закидывая голову назад. Работать ему запретили. Формально. Даже если он нарушит запрет, это ничего не изменит. Никто не отменит запрет и внимание на это не обратит. Внутреннее напряжение тоже никуда не денется.       Отпуск ощущался как изгнание из коллектива. Как будто его вычеркнули из строя, оставив без возможности что-либо доказать. Он не мог исправить ошибку. Не мог контролировать процесс. Не мог следить за тем, что происходит с его собственным проектом. Всё, что у него отобрали, произошло слишком быстро.       Лололошка провёл ладонями по лицу и выдохнул. Он не злился. Не по-настоящему. Злость требовала много энергии, а её почти не осталось. Он подошёл к окну.       Город жил своей бурной жизнью. Машины двигались по улицам, где-то внизу загорались и гасли окна, люди спешили, разговаривали, смеялись. Кто-то думал о поступлении, кто-то праздновал день рождения, кто-то проводил время с любимыми, а кто-то сидел в одиночестве, как и Лололошка. Для них ничего в этот день не изменилось. Никто не знал, что для одного конкретного человека всё вдруг остановилось. Он отвернулся.       Надо было чем-то себя занять. Не работой. Не анализом ошибок. Чем-то нейтральным. Механическим. Чем-то, что не потребует размышлений и не приведёт обратно к одному и тому же. Просто монотонная рутина, успокаивающая нервы.       Лололошка прошёл в спальню и открыл шкаф. Внутри всё было разложено аккуратно, по категориям, по цветам. Слишком пафосно и глупо. Он вытащил одну из коробок, стоявших на верхней полке. Поставил её на кровать. Посмотрел. Как же долго он не притрагивался к ней. Это были документы. Не которые он использовал сейчас, а которые когда-то были важны, но сейчас не имели значения.       Он знал это. Всегда знал, где они лежат. Просто не трогал. Не было необходимости. Всё, что касалось прошлого, давно не имело практической ценности для него, оставаясь лишь бременем, тяготившим его. Оно не помогало работать. Не давало решений. Не влияло на настоящее. Но сейчас у него появилось странное ощущение, будто что-то в них требует проверки. Или же он просто хотел отвлечься. Он сел на кровать и открыл коробку.       Внутри лежали папки. Старые. Бумажные. Некоторые с потёртыми краями, некоторые с выцветшими надписями. Документы, которые он когда-то забрал из архива, почти не глядя. Тогда это было просто формальностью. Перевод в другую школу, переезды, смена учреждений. Набор бумажек, подтверждающих, что он существует в социальном мире, а не является никем. Лололошка вытащил первую папку.       Медицинские справки. Прививки. Осмотры. Стандартные формулировки, сухие и не подробные записи. Он пролистал несколько страниц, не вчитываясь. Всё это он видел раньше. Ничего нового для него. Он отложил папку в сторону.       Следующая была тоньше. С пометкой, сделанной чужим почерком. Детский дом. Название учреждения давно перестало что-либо значить, но взгляд зацепился за него машинально, словно за спасательный круг. Он не почувствовал ничего. Ни тепла, ни боли. Просто факт существования, но всё же его тянуло к этим документам. Лололошка взял папку и открыл.       Внутри лежали отчёты. Психологические характеристики. Наблюдения. Описания поведения. Он нахмурился. Эти документы он не помнил совсем. Возможно, потому что когда-то не счёл нужным их прочитать. Он пролистал первые страницы.       Текст был сухим, обезличенным. Снова формальные формулировки. Возраст. Период адаптации с коллективом. Реакции на изменения среды. Он читал быстро, выхватывая только ключевые слова. Ничего неожиданного или обычного он не увидел. Замкнутость. Склонность к изоляции. Повышенная тревожность в незнакомой среде. Обычный набор, браво.       Лололошка откинулся назад, опираясь на спинку кровати. Он не испытывал желания углубляться. Всё это давно не имело значения. Он жил нормальной новой жизнью. Учился. Работал. Создавал проекты, которые меняли мир. Какая разница, что там писали о нём десятки лет назад люди, которые знали его несколько месяцев? И всё же он продолжил листать.       Причина была простой и рациональной по его мнению. Джон ведь настоял на обследовании. В ближайшее время ему придётся идти к врачу. Эти документы могли понадобиться. Лучше заранее убедиться, что в них нет чего-то, что может быть интерпретировано не в его пользу, чем потом страдать всю жизнь.       Лололошка выпрямился и сосредоточился. Читал внимательнее. Некоторые формулировки повторялись, как будто их шаблонно писали на каждой странице и лишь изредка разбавляли чем-то новым, что потом тоже начинало повторяться. Некоторые казались странными. Не тревожными, но слишком частыми. Отмечалось поведение в группе. Отмечалось избегание контактов. Отмечалась избирательность. Он задержал взгляд на одной из строк. Избирательность в общении. Он перелистнул страницу.       Следующая запись была более подробной, чем предыдущие. Дата. Подпись. Комментарии специалиста. Лололошка пробежался глазами по тексту, отмечая ключевые слова. Отказ от тесного взаимодействия со сверстниками и воспитателями. Отсутствие реакции на попытки включения в коллектив. Стабилизация состояния при определённых условиях. Он не сразу понял, что именно его зацепило в этих словах. Он перечитал абзац ещё раз. И ещё. Фраза была простой. Ничем не выделяющейся. Написанной тем же сухим языком, что и всё остальное. Но внутри что-то предательски дрогнуло. Он закрыл папку.       Несколько секунд Лололошка просто сидел, глядя в пустоту. Сердце билось ровно. Дыхание не сбилось. Всё выглядело нормально. Но ощущение было странным. Будто он только что задел край чего-то, к чему не собирался прикасаться. Он снова открыл папку.       Теперь он читал медленнее. Внимательнее. Не пропуская строки. Не спеша. Словно проверял информацию на наличие ошибки, которого никогда не заметит. Он нашёл ту запись. И прочитал её полностью.       Речь шла о трудностях установления контакта. О том, что ребёнок не вступает в диалог. Не реагирует на обращения. Избегает глазного контакта. Но дальше шла приписка. Лололошка почувствовал, как в груди что-то неприятно сжалось.       Он не думал о конкретных людях. Не вспоминал лица. Он просто смотрел на строчку, где упоминался один человек. Не имя. Грёбанные инициалы и фамилия, знакомые до боли. Он нахмурился. Совпадение, подумал он. Бывают совпадения. Он перелистнул страницу.       Следующая запись. Похожая формулировка. Те же инициалы. Те же комментарии. Уточнение, что в присутствии этого человека поведение стабилизируется. Что тревожность снижается. Что ребёнок идёт на контакт с большей охотностью. Лололошка закрыл папку резким движением. Нет.       Он не искал Джона. Он не хотел этого видеть. Он пришёл сюда за медицинскими справками. За формальностями. За подтверждением, что у него нет серьёзных диагнозов, которые могли сыграть против него. Всё остальное было лишним, ненужным. Но всё же было.       Он положил папку обратно в коробку, словно это могло отменить увиденное, и накрыл её крышкой. Сел на край кровати, сцепив пальцы. Комната снова погрузилась в тишину.       Лололошка смотрел в пол, не двигаясь. Он не чувствовал паники. Не чувствовал злости. Не чувствовал желания немедленно что-то предпринять. Внутри было пусто и холодно. А ещё дико противно. Он ещё не делал поспешных выводов.       Пока что он просто зафиксировал факт: прошлое не так пусто, как ему казалось. И некоторые имена, которые он считал абстрактными, могли оказаться слишком реальными.       Взяв коробку в руки, он встал и поставил её на стол, усевшись за него. Не могло это всё быть правдой. Он же не герой смазливого сериала, в котором друг детства главной героини оказывается главой крупнейшей корпорации. Бред какой-то. Да и если это было бы так, Джон бы его точно узнал. Наверное.       Ло сидел за столом, подперев локтем край, и смотрел на листы так, будто они могли исчезнуть в любой момент, если он моргнёт. Бумага была плотной, старая, с характерным запахом старости. Чернила местами выцвели и расплылись, но текст оставался читаемым. Чужая аккуратная рука. Каллиграфическая точность. Никакой эмоции. Он вдохнул глубже и сделал то, что делал всегда, когда внутри начинало шатать.       Дата в верхнем углу. Он прищурился, придвинул лампу ближе. Год совпадал. Месяц совпадал. День тоже. Он автоматически пересчитал возраст. Прокрутил в голове цифры. Не ошибся. Тогда ему было столько, сколько и должно было быть. Ни годом больше, ни меньше. Ло перевернул страницу. Номер дела. Длинный, неудобный, с дробями и индексами. Он переписал его в блокнот, открыл соседнюю папку, пролистал. Там были другие документы того же периода. Номера шли подряд. Это не вырванный лист. Не ошибка. Не чужая история. Он провёл пальцем по строчке ниже. Наблюдение: поведенческие реакции. Текст был сухой. Слишком сухой для того, о чём он говорил. «Реакция стабилизируется только в присутствии Д. Д. Харриса». Ло задержал взгляд на инициале. Не на фамилии. Именно на буквах. Д. Д. Он медленно выдохнул и перелистнул дальше, будто это не имело значения. Следующая запись. Через неделю. «Проявляет выраженное защитное поведение по отношению к Д. Д. Харрису. Повышенная тревожность при разлучении». Он почувствовал, как сердце ударило быстрее. Не резко. Не болезненно. Просто ускорилось, как при внезапной нагрузке. Он отметил это и проигнорировал. Совпадение, сказал он себе. Имя распространённое. Инициал может означать кого угодно. Например, какого-нибудь там Даниэля..       Он искал штампы. Подписи. Любые формальные якоря, за которые можно было уцепиться. Внизу страницы стояла подпись психолога. Фамилия ему ничего не говорила. Ни тогда, ни сейчас. Ло пролистал дальше. «Отказывается от приёма пищи с другими воспитанниками в отсутствие Д. Д. Харриса». Он закрыл глаза на секунду. Только на секунду. Потом снова открыл.       Это не воспоминание — сказал он себе. Это описание. Чужой текст. Чужая интерпретация. Дети в детских домах цепляются друг за друга. Это нормально. Даже психиаторы это подтверждают многочисленными исследованиями.       Он откинулся на спинку стула и заставил себя встать. Налил воды. Сделал несколько глотков. Холодная. Прозрачная. Реальная. Вернулся за стол.       Ло нашёл страницу с переводами. Внутренние перемещения. Причины. Даты. Его взгляд скользил быстро, цепляясь только за ключевые слова. Он искал несостыковки в информации. Любой повод сказать себе, что это не то, что можно считать реальностью. И нашёл. Запись о выбытии. Совсем не то, чего он искал «Перевод воспитанника Харриса Джона Дейви».       Он прочитал имя медленно. Сначала фамилию. Потом имя. Потом отчество или второе имя, он не знал, как это тогда называлось. Джон Дейви Харрис.       Ло почувствовал, как что-то внутри него провалилось. Не резко. Не с грохотом. Будто из под ног вытащили опору в виде пола, и он просто оказался в пустоте. Он пролистал дальше, почти автоматически. «После выбытия Харриса Джона Дейви состояние ребёнка значительно ухудшилось. Отмечаются регрессивные реакции. Повышенная замкнутость. Потеря контакта». Он закрыл папку.       Руки дрожали, но слабо. Почти незаметно. Он сжал их в кулаки и заставил себя разжать. Это было не похоже на панику. Это было хуже. Пусто и глухо, как будто звук, возвращающийся после крика в колодец, но не имеющий никакого смысла. Ло сидел и смотрел на закрытую папку, будто она могла что-то сказать ему сама. Это не может быть он. Мысль была отчаянно простой. Почти детской. Это не может быть он.       Он думал не о Харрисе-директоре. Не о холодном взгляде, не о выверенных фразах, не о том, как тот стоял за стеклянной перегородкой, будто между ними всегда была граница. Он думал об имени. О том, как это имя звучало когда-то иначе. Без фамилии. Без статуса. Без веса. Скорее как якорь. Джон. Коротко. Просто. Безопасно. Как будто так и должно было оставаться.       Имя, которое он мог произносить без напряжения. Имя, которое не требовало защиты. Не требовало памяти и силы. Это имя не может принадлежать этому самовлюблённому индюку.       Ло резко поднялся и убрал папку обратно в ящик. Закрыл. Поставил замок. Проверил дважды. Как будто это могло что-то изменить. Люди меняются, сказал он себе. Детский дом ничего не значит. Прошлое не оправдывает настоящее. Они оба уже не те люди, которыми были раньше. Даже смешно. В детстве он совсем не выходил на контакт без Джона. А сейчас сторонится его, как огня. Что же такого сделал этот кретин в детстве, что Лололошка так привязался к нему. Он повторял это, как формулу, которая могла объяснить ему абсолютно всё. Но имя уже было испачкано.       Он лёг на кровать, не раздеваясь. Свет в комнате оставался включённым. Он смотрел в потолок и ловил себя на том, что считает кристаллы на люстре. Механически. Чтобы не думать. Телефон лежал рядом. Экран чёрный. Он знал номер Харриса наизусть. Даже не по своему желанию. Это злило больше всего.       Ло поймал себя на желании позвонить. Не поговорить. Не выяснить. Просто выговорить. Сказать всё сразу. Про документы. Про имя. Про то, что тот не имел права быть этим Джоном. Про то, что он забрал у него последнее, что Лололошка считал святым и непорочным в этом ужасном мире. Он не взял телефон.       Вместо этого он закрыл глаза и понял, что больше не чувствует опоры. Не тоску. Не любовь. Даже не боль. Лишь потерю, отзывающуюся в душе острыми иглами. Потерю того, чем он дорожил всю жизнь. Чёртов Харрис.