Рассвет Прозерпины

      — Перси, ты меня слушаешь?       Голос прозвучал над самым ухом так неожиданно, что я вздрогнула всем телом. Пальцы соскользнули с металлической поверхности шейкера, и он с оглушительным грохотом рухнул на столешницу. Липкая сладкая жидкость рекой хлынула на мою единственную чистую форменную футболку.       Сделала тяжелый вдох, мысленно возводя молитвы не о спасении, а о терпении. Потому что сегодня во «Флюгере» на одного баристу могло стать меньше. Я бы об этом позаботилась.       — Галпин… — процедила я сквозь зубы, медленно поворачивая голову. Мой взгляд скользнул по фигуре парня, который кулаком пытался заткнуть рвущийся наружу смех. Поганец. — Ты в своем уме?       Я двинулась на него с холодной решимостью. Мокрая ткань противно липла к телу. Он стоял, непринужденно облокотившись о стойку, уголки губ предательски подрагивали.       — Тебе смешно?       Его ореховые глаза, обычно подернутые дымкой беззаботности, сейчас искрились чистым злорадством.       — Ну, знаешь ли, — голос его дрогнул. — Со стороны это выглядело эпически. Ты подпрыгнула, как котенок, которому наступили на хвост. Почти что сальто.       Я издала низкий, рычащий звук и шагнула вперед. Запах сладкого сиропа и горького кофе, въевшийся в одежду, лишь подливал масла в огонь.       — Это моя последняя чистая форма, придурок! — прошипела я, входя в его личное пространство.              Мы стояли слишком близко. Я чувствовала тепло его тела, а в нос ударил навязчивый аромат — смесь древесной коры, мокрой листвы и кофе.       — Или ты несешься за новой, или я сделаю из тебя взбитые сливки. Вручную.       Галпин сдался. Тихий смех вырвался у него, и он откинул голову. Тот самый смех, от которого что-то предательски сжималось внутри. Его рука поднялась, и теплые пальцы поддели выбившуюся прядь, ласково заправив ее за мое ухо. Что-то внутри оборвалось. По спине побежали мурашки.       — У меня в рюкзаке есть запасная, — он мягко улыбался, заглядывая в глаза. Его взгляд был острее ножа. — Можешь взять…       Воздух между нами сгустился. Еще секунда — и я проиграю.       Тайлер, черт тебя дери, Галпин...       Я сделала шаг назад, затем еще один. Между нами будто лопнула натянутая струна. Мы оба это почувствовали.       Не дав ему опомниться, я развернулась и ушла в подсобку. Сердце колотилось в горле. Провал был слишком близок.       Щелчок задвижки отсек меня от внешнего мира, погрузив в полумрак подсобки. Воздух пахнет пылью, старым деревом и сладким сиропом, пролитым когда-то на полки. Я прислонилась спиной к прохладной двери, пытаясь заглушить бешеный стук сердца в ушах.       Ты чуть не сорвалась, Прозерпина. Из-за одного прикосновения.       Пальцы все еще помнили тепло его кожи, а щека — призрачное касание. Я с силой провела ладонью по лицу, словно стирая его невидимый след. «Якорь», обычно утихающий рядом с Тайлером, теперь буйствовал внутри, отзываясь на мое собственное смятение низким, тревожным гулом.       Стянула с себя мокрую, липкую футболку и швырнула ее в угол, на свой рюкзак. Движения были резкими, злыми. На себя. На него. На всю эту невыносимую игру.       И тут мой взгляд упал на старое ростовое зеркало в позолоченной, облупившейся раме. В нем отражалась не я. Худая девушка со всклокоченными волосами, с грудью, стянутой спортивным топом, с глазами, широко раскрытыми от непролитых слез ярости и чего-то еще... чего-то запретного.       Я подошла ближе, пока мое отражение не заполнило все стекло. Это была маска, которую я оттачивала месяцами. Но сейчас, здесь, в уединении, она треснула по швам. Я медленно, почти на автомате, распустила волосы. Рыжевато-пшеничная грива, которую подруги называли «клубничный блонд», тяжелой волной упала мне на плечи, скрывая дрожь в спине.       Пальцы сами потянулись к глазам. Я аккуратно сняла серые контактные линзы, и мир на мгновение поплыл. В зеркале теперь смотрели мои настоящие глаза. Цвета расплавленного золота, странные и чужие даже для меня самой. Проклятие моего рода. Печать изгоя. Обычная жизнь обычной девушки, — с горькой усмешкой подумала я. — Сплошной обман.       Мне было не привыкать лгать. Семье, которая, наверное, до сих пор приносит цветы на мою пустую могилу. Друзьям. И одна, огромная ложь, чтобы выжить.       Резко отвернувшись от зеркала, я потянулась к рюкзаку Тайлера. Молния расстегнулась с тихим шелестом. Внутри, аккуратно сложенная, лежала его запасная футболка. Я поднесла ее к лицу. Стиральный порошок, свежесть... и едва уловимый, но отчетливый шлейф — смесь древесной коры, мокрой листвы и чего-то неуловимого, что было просто... им.       Его голос. Его запах. Его смех. Приговор.       Я почти физически ощутила, как айсберг моего рассудка дал трещину, угрожая потопить хрупкий «Титаник» моего спокойствия.       — Соберись, Перси! — прошипела я сама себе, с силой встряхнув головой. — Рабочий день еще не закончился.       Быстрым, почти яростным движением я натянула его футболку. Ткань, мягкая и поношенная, была мне велика, плечи сползали, а запах окружал меня, как невидимые объятия. Я снова собрала волосы, на этот раз в небрежную косу, снова вставила линзы, снова растянула губы в отрепетированную, вежливую улыбку.       В зеркале снова была Перси. Бариста. Веселая девчонка. Ничего особенного.       Маска снова сидела идеально. Но под ней что-то надломилось. И возвращаясь к стойке, я уже знала — баланс нарушен. Игра стала опаснее.       Возвращаясь к стойке, я замерла. Прямо передо мной стояла она.       Девушка в черном, словно сошедшая с экрана старого готического фильма. Ее черные глаза изучали меня с холодным любопытством энтомолога.       — Эм… что происходит? — прошептала я Тайлеру.       — Этот монстр опять бастует, а Уэнсдей помогла его починить.       Его слова пролетели мимо. Все мое внимание было приковано к ней. Ее взгляд был физическим грузом. Мой дар, мой «Якорь», обычно немой рядом с Тайлером, вдруг встрепенулся. Он замер, учуяв другого хищника. Не врага. Равного.       — Уэнсдей, это Перси, моя коллега. Перси, это Уэнсдей Аддамс. Из «Невермора».       От одного этого слова по спине пробежали мурашки. Невермор. Там были свои.       — Привет, — выдавила я. — Спасибо. С этой машиной вечные проблемы.       Уэнсдей медленно перевела взгляд с меня на Тайлера, затем обратно.       — Механика подчиняется логике, — ее голос был ровным и безразличным. — В отличие от людей. От вас пахнет одиночеством и кофе. Необычная комбинация.       У меня перехватило дыхание. Это был диагноз.       — У тебя час, — вдруг сказала она Тайлеру.       С этими словами она развернулась и уселась за столик у окна.       — Странная, да? — шепнул Тайлер, наклоняясь так близко, что его дыхание коснулось моей кожи.       — Да, — кивнула я, сбрасывая оцепенение. Слишком странная. И слишком опасная.       Я приготовила для нее заказ — квад со льдом. Предсказуемо. Уэнздей Аддамс всем своим видом кричала о том, что ей достаточно горечи жизни. В то время как я была ненавязчивой сладостью с интересным послевкусием. Соленая карамель.       — Эта девчонка предлагала мне 40 баксов, чтобы я бросил работу и отвез ее на станцию в Бёрлингтоне, — сильные руки заключили меня в кольцо, упершись в стойку. Чужой жар обжег спину.       — И ты продался ей за 40 баксов? — спросила я, делая вид, что меня это не волнует.       — Ты же знаешь, Пёрс – я не продаюсь! — в опасной близости от меня, выдыхает парень, взял поднос с кофе и понес его Уэнсдей. Я закрыла глаза, давая себе секунду на перезагрузку. Маска треснула, но это еще не катастрофа.       И словно в насмешку, произошло это.       Трое парней в костюмах пилигримов ввалились в кофейню и сразу направились к Уэнсдей. Их обращение дышало насмешкой, а ее молчание было слишком колючим, чтобы его вынести.       Напарник бросился вперед, но его оттеснили. Лукас Уокер, сын мэра, опасно наклонился над девушкой-изгоем.       «Якорь» взвыл на пронзительной ноте — высоко, болезненно. Сейчас что-то произойдет. Пассивного использования дара было недостаточно. Нужно было другое.       Я уже была готова выпустить контролируемый хаос, как всё разрешилось без меня.       Уэнсдей, с ледяной грацией и скоростью, напоминающей старые фильмы о кунг-фу, расправилась с заносчивыми парнями в два счёта. Движения были экономными, безжалостными и невероятно эффективными. Один из «пилигримов» с грохотом рухнул на пол, задев столик, второй отлетел к стойке, схватившись за живот. Лукас Уокер, внезапно побледневший, отступил, наткнувшись на взгляд Аддамс — абсолютно пустой и оттого вдвойне страшный.       Именно в этот момент, под аккомпанемент звона разбитой посуды и стонов, дверь кофейни с силой распахнулась.       На пороге стоял шериф Галпин.       Он был явно удивлён подобной картине – трое парней, лежавших на полу и стонавших от боли, его сын и незнакомая девчонка в форме Невермора. Хорошо, что его цепкий взгляд не успел скользнуть в мою сторону.       — Тайлер, что тут случилось? — удивлённо проговорил шериф, обращаясь к сыну.       — Они преставали к посетителю, шериф Галпин, и она ответила. — помогаю я с ответом. Мужчина бросает хмурый взгляд в мою сторону, но я лишь глупо улыбаюсь. — Вам как обычно?       — Хотите сказать, что эта малышка уделала трёх парней? — не веря своим ушам, уточнил шериф, игнорируя меня. Кто бы сомневался. — Ты помогал?       Выражение лица Уэнсдей сменилось на раздражённое. Мужское понятие о женской слабости, как признак по умолчанию – ударили её по самолюбию. «Якорь» улавливал это отчётливо, словно эти чувства были моими собственными.       Тайлер начал оправдываться, убеждая отца в том, что он их даже пальцем не тронул. Шериф слушал сына с недоверием, переводя взгляд от девушки с косичками на Тайлер и обратно. А затем устремил свой взгляд ко мне.       Теперь он смотрел прямо на меня, и в его глазах читался безмолвный вопрос: «Что ты за существо, и какое влияние ты оказываешь на моего мальчика?»       Я опустила глаза, делая вид, что поправляю фартук. Под его взглядом «Якорь» внутри меня не бушевал, а сжался в тугой, болезненный комок, чуя исходящую от шерифа не угрозу насилия, а угрозу разоблачения. Он был охотником, который еще не понял, на какого зверя вышел, но уже чуял его след.       Шериф Галпин не переваривал тайн. А вокруг меня они вились с самого моего появления в Джерико, словно стаи молчаливых ворон. Он чувствовал это — фальшь в моей улыбке, тень прошлого за моей спиной. О чем не догадывался его доверчивый, улыбчивый сын. И именно поэтому с таким опасением и холодностью относился к нашей «слишком тесной дружбе».       И тут воздух снова изменился. Его не прорезала сирена, не взволновали крики. Он просто наполнился новым, властным присутствием. В дверном проеме, словно возникая из самой тени, появилась она — Лариса Уимс. Директриса «Невермора». Ее строгий, безупречный костюм и собранные в тугой узел волосы казались атрибутами не преподавателя, а верховного судьи.       Ее пронзительный взгляд мгновенно оценил обстановку: разгром, шерифа, своего воспитанника и… замершего в стороне Тайлера. Ее глаза сузились.       — Прошу прощения шериф, я потеряла мисс Аддамс из виду, — ее голос был холодным и ровным, не оставляющим пространства для возражений. — Прошу на выход. Сейчас же.       Уэнсдей, не выразив ни малейшего удивления, молча направилась к выходу, проигнорировав шерифа, как будто его и не существовало.       И вот тогда взгляд директрисы Уимс скользнул по мне.       Он задержался на долю секунды дольше, чем на незнакомце. В ее глазах не было ни гнева, ни одобрения. Это был взгляд аналитика, изучающего странный, необъяснимый феномен. И в самой глубине этого взгляда, за холодной маской безразличия, мелькнула едва уловимая искра… смутного узнавания. Не личного, нет. Скорее, родового. Та искра, что вспыхивает при виде черт, знакомых по старым портретам, при звуке фамилии, отзывающейся эхом в семейных хрониках. Уимс.       Она ничего не сказала. Ни слова. Она просто развернулась и вышла вслед за Уэнсдей, оставив за собой гробовую тишину.       Но этот взгляд говорил громче любого обвинения. Он прожигал мою маскировку насквозь.       Я стояла, стараясь дышать ровно, под пристальным взглядом шерифа Галпина, который видел лишь часть картины, и под растерянным взглядом Тайлера, который не видел ничего.       Но я-то знала. Маска не просто треснула. Ее только что аккуратно, без единого слова, приподняли. И игра теперь велась на двух фронтах сразу, а я застыла на линии огня, чувствуя, как стены моего хрупкого укрытия рушатся со всех сторон.