Рассвет Прозерпины

      Вечер попкорна, пиццы и кино стал нашей тихой традицией. Моей и Тайлера. Особенно в те ночи, когда его отец уходил на суточное дежурство.       У нас никогда не было договорённостей. Просто дверной звонок, а на пороге — он, с запотевшей картонной коробкой пиццы, стопкой дисков из видеопроката и той самой ухмылкой, от которой у меня предательски ёкало внутри. Негласные правила сложились сами собой: ужасы — моя территория, душещипательные комедии — его слабость, о которой он яростно спорил, заливаясь румянцем.       Вот и сейчас мы устроились на диване в моей крошечной квартирке, уставившись в мерцающий экран. Очередной фильм о паранормальном — на твёрдую семёрку. Не шедевр, но смотреть можно. Воздух был густым и тёплым, пропахшим чесночным соусом, расплавленным сыром и едва уловимым ароматом его одеколона.       На журнальном столике лежала пустая коробка из-под пиццы «Пепперони», которую мы уничтожили ещё до первых титров. Я подтянула ноги, устроившись поудобнее, и краем глаза проследила за другом. Он забыл о попкорне, целиком отдавшись фильму. Та чашка с моим любимым вкусом, которую он у меня отобрал, теперь стояла без дела.       И в этой тишине, под мерцание экрана, это стало очевидно, как никогда. Мы были двумя одинокими островами, притянувшимися друг к другу.       Его терзали демоны — натянутые отношения с отцом, боль утраты, попытки обуздать внутреннюю бурю на сессиях у доктора Кинботт. Мой «Якорь» чувствовал это нутром. Я чувствовала. И от этого сердце сжималось.       Эти вечера и были нашей терапией. Он — клубок хаоса. Я — его успокоительное. Его якорь. Тихая гавань.       Ощутимый тычок пальцем под рёбра заставляет меня подпрыгнуть на месте под оглушительный визг призрака с экрана, который пронзил очередную жертву бензопилой. Дешёвый трюк с громкостью и элемент неожиданности со стороны сидящего рядом засранца совершил невозможное – моё сердце отчаянно забилось в тахикардии.       Медленно поворачиваю голову, хмурая как осеннее небо, чтобы поймать совершенно невинный взгляд ореховых глаз. Тайлер, с прижатой к торсу чашкой, готов был разразится смехом в любую минуту.       В его глазах не было не раскаяния – только неприкрытое веселье. И что-то чужое, опасное. То, что он так всегда старательно прятал от меня.       Я выдохнула, пытаясь вернуть сердце на место. Оно теперь колотилось не от испуга, а от чего-то другого. От этой его дерзости.       — Тайлер, я сейчас сама применю этот бензопильный трюк, причём не на экране, — проворчала я, стараясь сохранить суровое выражение лица, но чувствуя, как предательский уголок губы дрогнул.       — Да? — Он наклонился чуть ближе, и сладковатый запах попкорна смешался с его одеколоном. Его ухмылка стала шире, превратившись в откровенно довольную. — А я думал, ты оценишь юмор. Динамика, внезапность… Почти как в твоих ужастиках.       — Мой ужастик сейчас сидит на диване и грозится остаться без десерта на неделю, — парировала я, забирая у него из рук нашу общую чашку с попкорном. Мои пальцы на секунду коснулись его — и знакомое ёканье повторилось, уже безо всякого испуга.       «Якорь» тревожно вибрирует внутри меня. Я видела, чувствовала в парня тьму, бурлящую в нём словно дёготь. Вязкую, липкую, манящую против собственной воли.       Не человек, а одно сплошное противоречие, Тайлер Галпин.       Когда на экране начинаются затяжные сцены с диалогами, напряжение между нами спадает, и мы оба, как по команде возвращаем взгляд к телевизору.       — Кстати, — его голос звучит небрежно, перекликаясь с треском попкорна на его зубах, — Со мной на днях одна дичь приключилась. Ко мне в комнату... вломилась Вещь.       Я вопросительно подняла бровь.       — Что? Какая ещё вещь?       — Рука. — Тайлер провёл рукой по волосам, и я заметила, как его пальцы слегка дрожат. — Просто... отрубленная рука. Живая. Теперь благодаря ей у меня в комнате погром…       Я сглотнула, пытаясь осмыслить его слова. Отрубленная рука. Самостоятельно действующая рука. Это было за гранью даже моего странного опыта.       — Причём очень обидчивая, — нотка истерического смеха прозвучала в его голосе, и он откинул голову на спинку дивана. Полумрак и отсветы от экрана делали что-то не вообразимое, скользя световыми пятнами по чуть загорелой шее и скулам. Он смотрел в потолок, словно собирался с мыслями.       — Эта девчонка, Уэнсдей из Невермора, попросила меня о помощи. Отвезти её в день Праздника урожая в Бёрлигнтон…       От прозвучавших слов, губы непроизвольно приоткрылись, изобразив букву «О». Довольно… неожиданный поворот событий.       — И ты решил поиграть в мальчика-рыцаря, я права? — растягиваю губы в хитрой улыбке, надеясь, что голос не дрогнул. Моя рука поднимается в воздух и тянется к другу, чтобы больно ухватиться за кожу и потрепать Тайлера за щёку.       Парень реагирует слишком быстро и резко. Чужие, горячие пальцы крепко сжимаются вокруг моих, перехватив в нескольких сантиметрах от цели. Он поворачивает голову ко мне, сканируя, изучая, словно пытался найти что-то. В моей реакции, морщинках вокруг глаз, улыбке, которая сейчас казалась мне вымученным оскалом.       Его хватка была не болезненной, но железной. Она не отпускала, превращая мою игривую атаку в замерший жест. Воздух снова перестал двигаться.       — Рыцарь? — наконец произнёс он, и его голос прозвучал низко и без единой нотки прежней шутки. — Это не про рыцарство.       Он медленно, почти гипнотически, переплел свои пальцы с моими, опуская наши сцепленные руки на колени. Ладонь к ладони. Искра от прикосновения побежала по венам прямо к сердцу.       — Это про то, чтобы почувствовать, что ты хоть на что-то годишься, — прошептал он, наклоняясь так близко, что я увидела крошечные золотые вкрапления в его карих глазах. — Кроме как варить кофе.       Я замерла, боясь спугнуть этот момент. Боясь и одновременно жаждая его. Его дыхание смешалось с моим.       — Успешно? — мой собственный голос прозвучал сипло.       Тень промелькнула в его взгляде. То самое «что-то чужое» на мгновение вышло на поверхность.       — На время, — признался он, и его большой палец невольно провёл по моей костяшке, судорожный жест. — А потом всё возвращается. Становится… громче.       Он говорил о своей тьме. О демонах, которые ждали его в тишине его комнаты. И в этот момент я поняла, что наша «тихая гавань» — это не убежище от его бури. Это просто глаз урагана. Временная передышка.       Моё сердце сжалось уже не от абстрактной жалости, а от острого, почти физического желания... что? Вытащить его? Спасти? Или просто нырнуть в эту бурю вместе с ним?       — Тайлер, — прошептала я его имя, уже не как предупреждение, а как признание. Как якорь, который пытается зацепиться за самую суть шторма.       Он услышал. Услышал всё, что я не сказала. Его взгляд упал на мои губы. Расстояние между нами измерялось сантиметрами, и оно стремительно таяло.       Внезапно он резко выдохнул и отстранился, разрывая контакт. Его рука ушла из моей, оставив на коже ощущение жара.       — Фильм, кажется, добирается к самому интересному, — брякнул он, снова бросая взгляд на экран, но я видела, как напряжена его шея и как быстро бьётся пульс на скуле.       Это было бегство. И приглашение одновременно.       Я не стала настаивать. Не стала подходить ближе. Я просто откинулась на диван, подтянув ноги, и нашла его руку снова — уже не для шутки, а просто положив свою ладонь сверху на его кулак.       Он вздрогнул, но не убрал руку. Через секунду его пальцы разжались, и он снова переплел их с моими. На этот раз — без силы, почти с благодарностью.       Мы так и сидели до конца фильма, не говоря ни слова. Два острова, соединённые одним хрупким, тёплым мостом. Под мерцание экрана, под вой фальшивых призраков, в густом воздухе, пропахшем попкорном и его бурей, которую я теперь чувствовала на своей собственной коже.

***

      Оставшиеся дни до Праздника урожая сплелись в одно плотное, тревожное полотно. После того вечера мы с Тайлером виделись лишь урывками, в тесном закутке за прилавком «Флюгера», запертые в клетку из кофейных зерен и вынужденной улыбки.       Тот разговор повис между нами невысказанным вопросом, тяжелым и сладким, как патока. Мы обходили его стороной, словно провал во льду, стараясь не смотреть в ту бездну, что приоткрылась в тишине моего дивана. Наш киновечер прервался на той самой дрожащей ноте, что все еще вибрировала у меня под кожей.       А ночью, после его ухода, я ворочалась в постели, сжигаемая мыслями, от которых становилось жарко и стыдно. Щеки пылали, а ладонь, которую он сжимал, словно хранила отпечаток его пальцев — призрачный, но обжигающий. Пришлось встать и пойти под холодные струи душа, чтобы смыть это навязчивое, липкое ощущение чужого жара и унять назойливое, тлеющее напряжение внизу живота.       Глупое сердце. Глупая я!       — Земля вызывает Персик, приём! — что-то ярким пятном замаячило перед глазами, и я медленно моргнула, сбрасывая оковы наваждения.       Девушка с пышной копной каштановых кудрей, Кристи, призывно махала перед моим лицом яблоком в карамели на палочке, усыпанным мини-зефирками. Моё любимое лакомство на любом подобном празднике в Джерико.              Принимая подношение, я вдыхала полной грудью сладкий аромат, прикрыв глаза от наслаждения. От предвкушения во рту собралась слюна, и я невольно сглотнула.              — Господи, опять началось! — хихикала вторая подруга, Марин, прекрасно понимая мой ритуал. — Перси, не на людях же!              Я покачала головой, растянула губы в игривой улыбке, а затем с удовольствием вонзилась зубами в мякоть плода, раскусывая тонкий слой карамели. Блаженство.              — Иногда мне кажется, что тебе кроме яблок в карамели ничего не нужно, — подала голос Марин, усаживаясь рядом. Брюнетка с азиатскими чертами лица всегда была самой язвительной в нашей троице. — Прямо как секс с едой… Возбуждающе, да?              Не дёрнув и бровью, я показала подруге средний палец, проглотила первую порцию сладости и сразу же потянулась за второй.              Кристи, Марин и я – неразлучное трио. У каждой – свои тараканы и свои скелеты в шкафу. Если в день летнего солнцестояния вы наткнётесь в лесу на трёх девиц, танцующих в одних сорочках на берегу озера или прыгающих через костёр, знайте: это мы.              Мы нашли друг в друге родственные души. Я, пытавшаяся слиться с толпой «нормисов», и они – «нормисы», оказавшиеся не такими уж и нормальными. Идеальный баланс.              Наша компания расположилась у кромки леса, под раскидистым дубом. На самом празднике было слишком шумно; неон резал глаза, а от криков радости начинала раскалываться голова. Ко всему прочему, мой «Якорь» отчаянно бунтовал, реагируя на вибрации эмоций от многочисленных изгоев, тоже присутствовавших на празднестве. Обычно это выливалось в простую мигрень – самый безобидный побочный эффект моего дара. Но сегодня что-то было не так – тревога сидела глубоко внутри, нарастая с каждым часом.       — Еда – высшее в мире удовольствие! — провозгласила я, замечая, что на палочке не осталось ни крошки.       — Ты так их уплетаешь, словно ни разу в жизни ничего вкуснее не пробовала! — засмеялась Марин, протягивая салфетки.       — А ты точно не изгой? — вставила Кристи. — С такой-то внешностью...       Я перевела на подруг наигранно-недоуменный взгляд. Этот вопрос они задавали мне регулярно.       — Хоть сто раз повторю – нет! — солгала я, пряча грустную улыбку. — Будь я изгоем, разве стала бы водить хороводы под луной с такими неудачницами?       Подруги вскрикнули в притворном возмущении и навалились на меня с обеих сторон. Наш смех, словно перезвон колокольчиков, разносился по округе.       Грохот заглушил веселье, а сноп разноцветных искр озарил небо. Начался фейерверк. Мы задрали головы, завороженно следя за огненными цветами.       — У нас закончилась яблочная шипучка, — с досадой сообщила Кристи, поднимаясь. — Кому-нибудь ещё что-то нужно?       Я покачала головой. Марин тоже поднялась, сославшись на зов природы, и вскоре обе растворились в толпе.       Я прикрыла веки, пытаясь прислушаться к себе. Холод земли, шепот ветра в листве... Изгои, дети природы, чувствовали это острее. Но слышать истинную песнь мира могли лишь единицы. Я же слышала не её, а нарастающий гул «Якоря». Он больше не просто ныл – он будил во мне тревогу, сжимал сердце в ледяной ком. Что-то шло не так.       — РОУЭН! ОСТАНОВИСЬ!       Отчётливый крик вонзился в сознание. Я вскочила и увидела её: девушку с растрёпанными чёрными косичками, которая бежала по мосту, преследуя парня. Её страх и его яростное, одержимое безумие ударили по мне с такой силой, что я едва устояла на ногах. «Якорь» взревел, требуя вмешаться. Он диктовал мою волю, сметая все сомнения.       Я бросилась вслед, продираясь сквозь чащу, задыхаясь от чужой ненависти. Кто бы он ни был, ему была нужна помощь. Мой дар мог успокоить, погасить эту бурю. Если, конечно, я успею.       Сцена среди деревьев заставила кровь стынуть в жилах. Парень, явно телекинетик, пригвоздил девушку с косичками к дереву. Его мысли, обрывки которых долетали до меня, были хаотичным вихрем: «Она уничтожит всех... Мама предсказала... Рисунок... Всех изгоев...»       «Якорь» тянул меня к нему, к этому омуту безумия. Моё собственное спокойствие было каплей в море его одержимости. Нужно было действовать.              Я бесшумно выскользнула из укрытия...       Хруст ветки под ногой прозвучал как выстрел.       Невидимый кулак ударил меня в грудь, отшвырнув к дереву. Воздух с силой вырвался из лёгких. Потом меня приподняло, сдавив горло невидимой удавкой. Я барахталась в воздухе, пытаясь вдохнуть, но тщетно. В ушах нарастал гул, в глазах темнело.       И в этой тьме я увидела ЕГО.       Из чащи выросло нечто — воплощение хищной мощи и первобытной ярости. Оно двигалось с грациозной жестокостью, и в его глазах горел голод.       Невидимая сила, что держала меня, исчезла. Я рухнула на землю, больно ударившись о корни. Но смотреть могла только на него.       Оно набросилось на Роуэна.       Звук рвущейся плоти, оглушительный хруст ломающихся костей — всё это отозвалось во мне не болью, а странным, жутким резонансом. Мой «Якорь», который мгновение назад метался в панике, вдруг затих, а потом... распахнулся.       Волна чужого ощущения обрушилась на меня. Не страх Роуэна — он был уже слишком слабым и далёким. Это была ЯРОСТЬ монстра.              Всепоглощающая, чистая, почти экстатическая жажда крови. Упоение силой, властью над жертвой, темнота, густая и сладкая, как смола. Она пульсировала, входила в меня, и мой «Якорь» не сопротивлялся, а жадно впитывал это, опускаясь на самое дно чужого наслаждения.       Я не могла дышать, но уже не из-за удушья. Меня пьянила эта чужая жестокость.       И я протянула руку. Не к Роуэну, тому уже никто не мог помочь. Я протянула её к нему, к монстру, чувствуя, как вибрации его ярости сливаются с моим собственным бешеным пульсом. Я потянулась к самой сути этого чудовища, пытаясь ощутить её грань, найти в этом хаосе хоть что-то знакомое.       И в тот миг, когда его взгляд, оторвавшись от жертвы, на секунду скользнул по мне, — мир оборвался. Не выдержав чудовищной тяжести этого контакта, сознание погасло, и наступила оглушительная, беспросветная тьма.       Первым ощущением стала знакомая, утробная вибрация. Я лежала на сиденье, и сквозь полуприкрытые веки узнала потрепанный потолок пикапа Галпина. Голова раскалывалась, а в висках стучал отголосок той безумной ярости.       «Якорь» уловил знакомый резонанс — спокойный, с лёгкой тревожной ноткой. Безопасный. Я медленно повернула голову и увидела его профиль. Тайлер. Он смотрел на дорогу, но его пальцы сжимали руль так, что кости белели под кожей.       — Тайлер? — мой голос прозвучал хрипло и тихо. — Что случилось?..       Он резко посмотрел на меня, и его напряжённое лицо на мгновение смягчилось облегчением.       — Привет, спящая красавица. — Его шутка прозвучала натянуто. — Уже лучше? Можешь не отвечать, вижу, что нет. Я нашёл тебя на опушке. Ты была без сознания, все разбегались с криками... — он сглотнул, и его взгляд снова стал жёстким. — В лесу случилось что-то ужасное.       Ледяная волна прокатилась по моей спине. Он не знал, что Я ВИДЕЛА. Но он знал о последствиях.       — Я... пошла подальше от толпы, — прошептала я, отводя взгляд. — Должно быть, кто-то толкнул, я упала...       — Не надо, Перси, — он резко, почти сердито, качнул головой. — Ты вся в грязи и синяках. И смотришь сквозь меня, как привидение. Со мной так нельзя. Я тебя знаю.       В его голосе сквозила неподдельная забота, смешанная с досадой. И это было невыносимо. Мой «Якорь», всё ещё воспалённый от контакта с чудовищем, улавливал только его искреннее беспокойство. Это сбивало с толку.       Он свернул к больнице.       — Тайлер, нет...       — Да, — его тон не допускал возражений. — Тебя должен посмотреть врач. У тебя может быть сотрясение. Я не буду это обсуждать.       В приёмном покое он не отходил от меня ни на шаль, и его присутствие, обычно такое желанное, сейчас давило. Его рука на моей спине чувствовалась как раскалённое железо. Каждый раз, когда я закрывала глаза, я снова видела ТЕМНОТУ и чувствовала ту же СЛЕПУЮ ЯРОСТЬ. А потом открывала их и видела его — встревоженного, но живого, настоящего Тайлера. Контраст сводил с ума.       Врач подтвердил лёгкое сотрясение, выписал таблетки и велел отдыхать. Всю дорогу до моего дома мы молчали. Он заглушил двигатель, и в салоне повисла тяжёлая тишина.       — Спасибо, что нашёл меня, — тихо сказала я, хватаясь за ручку двери.       Это была чистая правда.       — Перси, — он положил свою руку на мою, и я едва заметно вздрогнула. Его прикосновение было тёплым. Человеческим. — То, что случилось... Говорят, там было какое-то чудовище. — Он произнёс это слово с отвращением, и я почувствовала, как по его руке пробежала дрожь. Мой «Якорь» уловил всплеск страха. Настоящего, животного страха. — Ты должна быть осторожнее. Держаться подальше от леса. Пожалуйста.       Я посмотрела на него — на его искренние, полные беспокойства глаза. Он боялся за меня. И в этот момент я поняла, что не могу сказать ему правду. Не могу рассказать про чудовище, чью сущность я ощутила на себе. Я должна была разобраться в этом сама.       — Я буду, — солгала я. — Обещаю.       Я вышла из машины и, не оглядываясь, побежала к дому. Его взгляд жёг мне спину.       Заперев дверь, я прислонилась к ней, пытаясь унять дрожь. Два образа стояли перед моими глазами: одно — чудовище из леса, воплощение первобытной жестокости. Другое — Тайлер, с его тревожным взглядом и тёплыми руками.       Они не складывались в одну картину. Они были абсолютными противоположностями.       Но мой «Якорь», всё ещё ноющий от недавнего контакта, твердил одно: самая страшная тайна была ещё впереди. И она касалась нас обоих.