”у нас так не принято„

— Но так ведь нельзя.       Нельзя. Безусловно нельзя. И курить нельзя, и бегать нельзя, и на уроках валять дурака нельзя. Только отчего все погрешности приравниваются к единому исходу - жесткому и непреклонному для всех провинившихся — тоже непонятно.       Ну с кем не бывает. В попыхах собирался, вот, даже чай не успел попить. Какой там несчастный галстук! О нем Егор бы и не вспомнил, если бы словно поджидавшая именно его, его одного, завуч не поймала его в коридоре после урока физики. После термодинамики ведь только и хочется разбирать недостатки, на минуточку, безупречной школьной формы гимназиста.       Сглупил, да. Сказал, что параллель вообще не соблюдает дресс-код и ходит как попало. Возможно, если бы удержал язык за зубами, еще получилось бы отделаться одним выговором. Но нет, нужно же было подерзить. Громко, конечно, сказано, но любой ответ кроме выученного вымученного «Прошу прощения, Наталья Викторовна, это в первый и последний раз, когда я так бесстыдно нарушаю устав школы, помилуйте меня-с» для уязвленного самолюбия преподавателей, наделенных каплей власти, казался непозволительной грубостью, звенящей наглостью и невоспитанностью. И как только у ученика, знающего свои права, хватает смелости такое сказать? Непростительно.       Сейчас должен был быть урок у руссички. Она наверняка обыскалась ученика, который единственный из всего класса знал структуру итогового сочинения и мог принимать участие в донельзя дотошном уроке, не дав уснуть ни одноклассникам, ни учительнице. Ещё в конце занятия планировался диктант, о котором Егор вспомнил только утром, наспех чистя зубы. Может, оно и к лучшему, что сегодня он уйдет домой без тройки. Без тройки, но зато с паршивым настроением и, если рот сию же секунду не закроет, с матерью под локоть под аккомпанемент её молчания и острых, колючих взглядов, наполненных разочарованием. — Вот не так давно к нам комиссия приезжала, – «не так давно» - это пять лет назад? — И знаешь что?       Голос директрисы опасливо натянулся, как тетива, и замолк. Строго заиграли темные карие глаза, брови взметнулись кверху. Она выглядела так, будто рассказывала кошмарный секрет, о котором ни одна живая душа не смела бы и догадываться. От её выражения лица появилось непреодолимое желание издевательски усмехнуться, и с большим трудом удалось воссоздать былой непроницаемый вид. — И знаешь что? – вот интриганка! Повествовать так, как она, еще нужно было научиться – так монотонно и скучно, что зевать хочется, — От министерства мне что только потом не пришлось услышать. Ты представляешь? Я стояла и краснела, когда вас, учеников гимназии, сравнили с учащимися обычных школ! И где такое видано!       Егор сидел и кивал, опустив голову вниз. Только не поднимать взгляд, только не поднимать взгляд. Не так поймут улыбку на его губах. — Ну вот ты же умный мальчик, Егор, – умный, умный, баллы по пробному, едва перешедшие порог, тому яркий показатель, — Почему галстук не надел? Это ведь не сложно, не требует два диплома по законченному высшему образованию, по магистратуре, особо одаренным быть не надо.       Приехали. Раз в жизни, единственный раз за одиннадцать лет он забыл этот несчастный кусок ткани — и небеса пали, разгневались боги, осушились моря и океаны, Ноев ковчег не поможет в такой беде. Да будь проклят будильник, не прозвеневший вовремя, ввиду которого и пришлось в спешке лететь в школу, спотыкаясь о каждый изъян на дороге. Асфальтом дорогу язык не повернется назвать.        — Я забыл его надеть. — Каким образом можно забыть галстук? Дома можно забыть тетрадь с домашним заданием, спортивную форму, голову, в конце концов, но галстук!       От частого произношения этого слова уже начинало подташнивать. Экспрессия экспрессией, чувства чувствами, восклицание восклицанием, но, может, стоит перестать увлекаться тавтологией и отпустить без морального насилия? — Это нарушение школьной формы, причем грубое. Вот скажи, ты утром встал. Что ты делал? – и, не дождавшись ответа на свой риторический вопрос, начала перечислять сама, — Ты встал, умылся, поел.       На последнем слове живот запротестовал. — Пошел одеваться. Рюкзак не надо собирать, он уже с вечера собран. Должен быть собран, по крайней мере. Надел брюки, потом рубашку. Тебя ничего не смутило, когда ты надевал пиджак? – нет, ничего, потому что на часах было уже без пяти минут шесть, когда Егор бежал по лужам, на ходу застегивая куртку и стараясь успеть прийти до звонка. Успел. Ещё какие вопросы? — Егор, ну ты же гим-на- — Эльвира Юрьевна! – храни это мгновение, когда дверь в кабинет резко распахнулась и на пороге появилась фигура учительницы по математике, — Эльвира Юрьевна!       Женщина выглядела буквально взбешенной. Растрепанные сухие волосы, вздымающаяся грудь, видимая сквозь кардиган из зебры, глаза навыкате – отличительные признаки того, что человек не то что не в духе, он просто разъярен. — Что такое? – удивительно, директриса даже приподнялась со своего кресла, — Случилось чего? — Случилось! – она резво обернулась и силой втянула в кабинет какую-то черную летающую материю, встряхнув так, что та возмущенно заворчала : — Аккуратнее, порвете же!       Егор даже не сразу распознал, что из себя представляет говорящее овальное пятно. Человек. Парень. Живой. С которым он когда-то мог пересекаться. Нет, не мог, а пересекался.       Никогда ему не забыть восьмое сентября.

—

— Пять, семь, девять… Всё, вроде у всех есть, – Алина снова пробежалась взглядом по столу и, удостоверившись в равном количестве порций, обернулась, — Егор, принеси хлеб. — Так там итак есть, куда вам столько? – не хотелось вновь вставать в очередь и дожидаться, пока многочисленные восьмиклассники доберут четыре полных подноса супа, чтобы просто взять вчерашние сухари, — Алин, нам хватит. — Ну девочки только белый кушают, а всем белого не достается. Ну давай, иди неси, я контейнеры потом сама относить буду, — против её улыбки у него аргументов не нашлось, да и не дело это – с девушкой спорить. — Да сейчас, сейчас.       Пришлось слегка воспользоваться своим положением и ростом, чтобы потеснить только начинающих расти мальчишек, которые препирались между собой и пытались решить, кто будет есть гречку с подливой, а кто без. — Извините. Извиняюсь, я только возьму.       Те покорно расступились. Никто и не думал предъявить старшекласснику, что он, мол, лезет вне очереди, итак ведь до звонка минута осталась. — Да ниче, не горячо, нормально, донесу я… — … и в прошлый раз так говорил. Потом пол кто мыл - ты или бедная старушка?       Пальцы ловко подцепили рельефную крышку хлебницы и подтянули к себе. Всё, цель в руках, можно наконец усесться за стол и поесть. — Да не бедная она. А как она потом меня шваброй отметелила, ты забыл, что-       Но кисель, внезапно полетевший со скоростью пять метров в секунду прямо на накрахмаленную белую рубашку, посчитал иначе.       Егор застыл. Застыли все. — Ль.        По рубашке с геометрической прогрессией растекалась горячая розовая субстанция, проникая сквозь ткань. Тепло разлилось по груди. Буквально, к сожалению. Но молодец, однако, из рук ничего не выронил.       За спиной раздались несколько смешков и предостерегающих испуганных шепотков. Через общий гомон удалось расслышать слово драка. — Ой бля-я-я, – кто-то от души протянул гласные. Кто-то, стоящий за решившим поиграть в морские фигуры смертником, – Ебанько, говорил же, по одному нести…       Кудрявые волосы. Съехавшие с переносицы очки. Помятая рубашка, безобразно торчащая из брюк. И полные ужаса глаза.       Незнакомый парень медленно выпрямился, ни на миг не прерывая зрительный контакт, будто боясь, что если сделает это, то в него в ответ полетит батон.       Егор медленно прикрыл глаза. Вдох, выдох. Тихо, глубоко, вдох, выдох, дышим. Всё нормально. Всё хорошо. И пусть, что эту блузку он гладил весь вчерашний вечер через марлю, отпаривая так, что почти сломал утюг. Нормально. Вдох, выдох, дышим. — Ты… Не обжегся? – честно сказать или промолчать?       Он предпочел второй вариант. Медленно моргнул. Справа замельтешила фигура одноклассницы. В руках у неё что-то скомканное и белое. Салфетки, кажется. — Сильно горячо? – милая Алина, знала бы ты, какое слово здесь подошло бы отлично, — Аккуратно, давай… — Я помогу, – тот неуклюжий мгновенно ожил, махнул уже пустым стаканом, отчего Егор резко дернулся, — Нет, там ничего нет, там… всё.       Синие глаза напротив смотрели так, что ругательство осталось на кончике языка и так не сорвалось. Вдох, выдох. Успокойся.       Егор шагнул вперед. Парень же наоборот отшатнулся. И снова шаг вперед. Волосы на затылке зашевелились, в желудке скрутился узел. Сейчас ударит. Вот прямо сейчас!       И..       Он молча прошёл мимо. Фух. Блять. Извиниться потом нужно будет.

—

Не извинился, кстати. — Это что за цирк! – Эльвира как ужаленная подскочила, отчего Егору и самому захотелось встать. Так, за компанию, — Что за внешний вид, Джон?       Джон? Ничего себе. Вот так новости. В ортодоксальную гимназию и с такими именами принимают? — Вы погодите, мало того, что явился на мой урок алгебры в таком виде, так, вы не поверите, ещё и, – она с грохотом положила на стол что-то прямоугольное. Егор сперва подумал, что это сигареты, — В карты играл. В карты, Эльвира Юрьевна!       ”На деньги?„ — вдруг захотелось задать интересующий вопрос, но юноша подавил желание, стоило увидеть в глазах директрисы пандемониум и чертей, водящих хоровод. — В карты? Джон, что это такое? — Их не я притащил, – беспечно ответил тот.       И как же сильно отличался его тон сейчас и тогда, когда Джон пролил на Егора кисель. То есть в тот момент его голос дребезжал и срывался, как на верховном суде, а перед директором звучал совершенно ровно? Ну охренеть теперь. — А кто?       Парень поджал губы, явно не намереваясь сдавать кого-то из товарищей, и посмотрел куда-то в сторону. Он стоял чуть позади, поэтому, кажется, не узнавал сидящего перед собой юношу. Оно и к лучшему. Интересно, что этот чудик будет говорить в свое оправдание. — Так, с этим разберемся позже, – женщина шумно выдохнула, — Я спрашиваю ещё раз, ты в чем сегодня в школу пришел? Что это ещё за бесовской костюм?       До жути хотелось повернуться и наконец-то увидеть причину такого ярого женского негодования. Неужели он приперся в костюме Человека-паука, как на маскарад? Что Эля подразумевала под словами «бесовской»?       Взгляд упал на длинный настольный календарь. Точно, сегодня же тридцать первое. Хэллоуин. — Так праздник же. — Это не наш праздник, Джон, – да нет, торжество, судя по имени, как раз именно Джоново, — В нашей стране такого праздника нет и не было никогда. — Люди отмечают. Почему и нам нельзя? — У нас так не принято! – вновь подала голос учительница математики, про которую все уже успели позабыть, — Это не по-христиански! — Так и я не христианин.       От его невозмутимых ответов, выводящих остальных из себя только сильнее, хотелось улыбаться. Егор и сам не понимал, почему стало так весело – потому что про него самого забыли или, может, сейчас произойдет крупный скандал, первым свидетелем которого станет он сам. — Ты сейчас с нами переговариваться станешь? — Молодой человек, это что за интонация? Вы как с учителями разговариваете? – а сама уже вовсю набирает обороты, чтобы всех оглушить своим ультразвуком. — А че я сделал-то? Я же нормально разговариваю.       Егор всё-таки обернулся. Не то чтобы сдержаться не смог. Просто хотелось взглянуть в лицо человеку, что осмелился сказать такое после того, как его невербально заткнули.       На него уже смотрели.       Изучающе, по-кошачьи. Совсем не как в столовой взглядом провинившегося щенка.       Немалых усилий стоило подавить желание тут же отвернуться. Неизвестно отчего возникло чувство неловкости, будто это Егора поймали за подглядыванием, а не наоборот. — Вот так значит? Дорос со взрослыми разговаривать? – в её словах сквозило задетой гордостью и едкой злостью, и будь на месте этого наглого балбеса Егор, то стоял бы как в воду опущенный и молчал, до того стыдясь, что и просить прощения казалось бы непосильной задачей, — Ну-ка пошёл и смыл весь этот клоунский грим. — Не смою. Я имею право самовыражаться так, как хочу.       А, Егор, видимо, понял. Он новенький. Новенький.       Нетронутый, жизни не видевший и не знавший всех тех ужасов, что Эль-ка способна без особого усердия привнести в его наивные школьные будни. Как очаровательно будет его падение от самоуверенного - что безусловно хорошо, нужно в жизни, но в школе таких не терпят - до пресмыкающегося. Или, по крайней мере, придется делать вид прирученного, ибо иные в гимназии надолго не задерживаются. Новенький. Мило. — Ну это просто бесовство! Бесовщина! И ведь грима-то на лице мало. По три кривые полосы на щеках, очевидно подразумевавшиеся как кошачьи усы, да черная накидка на плечах. И всё, в принципе. Ах да. И ухмылка. Это показалось им бесовщиной? Впрочем, Егор был впервые с ними согласен. Самый настоящий что ни на есть бес.