Глупец

      – Теперь Накаджима Ацуши – твой напарник. Твой приоритет! – Дазай-сан раздражен, и проговаривает слова так, как мог только он, заставляя волосы на руках вставать дыбом, а взгляд стекленеть от ужаса. Это личный кошмар для Акутагавы, но самый сладкий сон, потому что спустя столько времени он лично выдал задание. Позвал и подарил хоть капельку внимания.       Они находятся в прибрежном районе на отшибе Йокогамы. С недавних пор этот квартал считался нейтральной зоной, разграничивая прямое влияние Портовой Мафии. Убогий ангарчик, продуваемый всеми ветрами, стал площадкой для тайной встречи.       За дырявыми стенами ночь – густая и непроглядная. На небе нет даже крохотной точки далёкой звезды. Если залезть в пучину души учителя, картина, наверное, стоит точно такая же. Только вот порывы ветра будут не просто холодными, а мертвенно-ледяными.           – Я не хочу! Я не смогу! – Акутагава не знает, что нужно сказать, как можно оправдаться и убедить наставника в том, что свести его вместе с тигром – очень плохая идея. Ком стоит у него в горле с самого начала этого разговора. А ещё, он совсем не осознаёт, что дрожит.       – Прекрати! Ты всё никак не можешь вырасти, понять, что в этом мире события складываются не так, как мы хотим. Хочешь признания? Ты не заслуживаешь даже капли моего внимания, но я от своего великодушия вожусь с тобой столько лет, – Дазай-сан начинает надвигаться, вгоняя в бессознательный, благоговейный ужас. Эта встреча неофициальная, поэтому он в гражданском. Из нового образа детектива остался только бежевый плащ, небрежно накинутый на плечи. Чёрные джинсы и футболка с длинным рукавом смотрится инородно, Акутагава не привык видеть что-то подобное.       Вот только держится учитель совсем как прежде, смотрит пронзительно, заставляет заполошный страх вскипать в жилах. При первом взгляде на него неосознанно хочется склонить голову. Не перечить, не оправдываться, только молчать и слушать. Но он всё равно зачем-то это делает. Скомкано оправдывается.       Воспоминания всплывают сами собой: плащ, накинутый на плечи, скрещенные руки, злые глаза, губы, плотно сомкнутые в раздражённом молчании. Дазай-сан всё такой же, никакое агентство не сможет выбелить его нутро. Акутагава чувствует. Увидеть не может и доказать тоже не в состоянии, но что-то внутри продолжает тянуться к этому человеку.        С момента битвы на Моби Дике прошло не больше недели. Акутагава ещё даже толком не пришёл в себя. «Демоническая броня» – техника, которую он использовал во время сражения, выпила его до последней капли. Он слишком устал и не мог даже двигаться первые пару суток. Но сейчас он здесь. Прибежал по первой команде как собачонка, одного сообщения с указанием места и времени на мобильный хватило. Как бы плохо ему ни было, одно слово наставника – и он явится, даже если придётся ползти.       Показывать недомогание всегда было запрещено. Негласное внутреннее правило, которое порой спасало от ещё худшего наказания. То, что Рю раскис, не мог избавиться от врождённой болезненности, садни в мышцах и звона в ушах – это его личные проблемы. Совсем неважно, что у него, возможно, пара трещин в рёбрах. Дазай-сан не должен был видеть, но он всегда всё замечал. Всегда. Сегодняшняя ночь не исключение.       Он видит и не пощадит.       Не меньшим стрессом для Рюноске стал и этот прилюдный фарс. Потому что "ты стал сильнее" – это не признание истинной силы. Это похвала. Да, желанная, да приятная до дрожи, и да, Акутагава будет вспоминать тёплую ладонь наставника, которая так мягко легла на его плечо ещё очень-очень долго. Но этого всё равно недостаточно.       В первую секунду, когда Дазай-сан потянул к нему руку там, на пристани, он инстинктивно дёрнулся назад, готовясь скорее к боли, чем допуская мысль о награде. Он же в очередной раз попросил о признании только от отчаяния. Это всё было выплеском мазохистических наклонностей, не иначе. Потому что как по-другому объяснить этот выпад в сторону учителя, ещё и с полной уверенностью, что ему снова просто посмеются в лицо; окинут презрительным взглядом, как зарвавшегося глупца, и укажут, где его место. Но Рюноске похвалили, ещё и на людях. Уже намного больше, чем обычно – чем он заслужил – но его желание признания живёт на дне души слишком долго. Оно стало необъятной чёрной дырой, засасывающей в себя всё, что связано с наставником.       Даже если сотни других людей ежедневно будут петь ему хвалебные оды, восхищаться – это не поможет. Пусть сам Мори-сама возьмёт его под крыло, сделает его наследником – этого будет недостаточно. Ничего в жизни Акутагавы не имеет смысла, кроме слов и мнения учителя. Того, кто подарил ему причины жить много лет назад, в глубине того непроглядного леса; преподнёс самый дорогой подарок – своё время и силы.       Признание. Вот чего желает душа больше всего на свете.        – Дазай-сан, пожалуйста... – в порыве отчаяния Акутагава падает на колени перед человеком, которому он обязан жизнью, перед тем, кого любит самой больной и невменяемой любовью. Он глупец, неспособный взять себя в руки. Он зависимый, для которого доза – это хотя бы намёк на одобрительный смешок в его сторону.       Осаму Дазай покинул организацию четыре года назад, но Акутагаве плевать. Он сейчас собирает полами плаща пыль, стоя на коленях, и чувствует себя как никогда правильно. На своём месте. Если его учитель скажет устранить Босса, он пойдёт на это. Если даст нож и прикажет воткнуть его себе в живот, без колебаний и промедлений.       Но работать с его новым учеником? Смотреть и слушать, как этого Ацуши хвалят за каждый чих? Он не может! Физически не может, у него кишки перекручивает, когда он видит Накаджиму. Отвратительно! Ацуши непостижимо слаб и глуп, и единственное счастливое и значимое событие в его жалкой жизни – это встреча с господином Дазаем!       –  Замолчи! Я не давал тебе слово, – Дазай присаживается на корточки, шипит и впивается в волосы на затылке, приближая осунувшееся лицо Рю ближе к своему. – ты будешь работать с Ацуши, вы очень сильный тандем, битва против главы Гильдии это доказала, и если для улучшения ваших показателей на заданиях вам нужно подружиться – ты найдёшь способ. Ты заведешь с ним дружбу, будешь прикрывать ему спину на заданиях и не бросишь в спорной ситуации, – Акутагава начинает скулить от боли, а сердце долбится так, что тяжело дышать. Самое ужасное, во всей этой ситуации – он рад видеть своего наставника. Счастлив получить хоть капельку внимания. – Тебе всё ясно?       – Да, Дазай-сан, – подчиниться – все, что остаётся раздавленному Рюноске. Подчинение – это естественная реакция на любые его слова. Потому что это единственно-верный вариант.       

***

      Он старается. Терпит ради учителя, исполняет приказ. У них с Тигром теперь совместные тренировки, задания и миссии.       Терпит ещё совсем маленькие, поверхностные диалоги во время проклятых спаррингов. Затевает их сам после, когда они обессиленные валятся на пол в единственном желании отползти друг от друга как можно дальше. Старается не хамить.       Он вдыхает поглубже и зовет тигра первый раз поужинать вместе.       Вспоминает голос Дазай-сана, когда они неловко молчат и едят какой-то суп с лапшой в забегаловке на окраине. Где-то совсем рядом раздаются сигналы машин. Вокруг горят огонёчки фонариков и неоновые вывески ночных заведений, а они вдвоем сидят на убогих красных пластиковых стульях и жуют разварившиеся макаронины. Суп, надо признать, удался: такой горяченький, с кунжутом, плавающим по поверхности бульона. Чашка, в которой подали блюдо, вполне приличная, вокруг пахнет едой и живостью никогда не спящего города. Он совсем забыл, что ночь может выглядеть так. Всем вокруг наплевать на них, и эта мимолётная передышка даже была бы приятна, если не эти чёрно-белые патлы напротив его лица.       Медленно, но верно они начинают сближаться. Акутагава ничего не чувствует по этому поводу – это всё только задание. Эти все совместные вечера вне работы создаются, только чтобы Дазай-сан был доволен их показателями. Но Рю не замечает, как сам непроизвольно втягивается в это общение.       Во время совместных обедов и ужинов они больше не молчат. Ацуши тихонько прощупывает безопасные темы и останавливает свой выбор на монологах о кулинарии, и мелких историях из собственной жизни.       Они просто существуют, ужинают, обедают, тренируются, выполняют задания, встречаются в парках и на набережных. Всё спокойно, Акутагава, наконец, смог найти для себя шаткое равновесие, усмирить зависть, ненависть и раздражение. Но успокоение никогда не равнялось принятию, его всё так же корёжило и выворачивало при виде такого милого общения между его новоиспечённым напарником и Дазай-саном.       Он не мог смотреть, не мог выносить. Замалчивал это раздирающую обиду и просто игнорировал существование Ацуши до тех пор, пока вся муть не улегалась обратно. Раз за разом. Рю мог днями игнорировать сообщения, приходящие на его телефон, мог непроизвольно задеть тигра острыми словами. Злился-злился-злился, но не рассказывал, в чём дело. Не рассказывал, что конкретно связывает их с Дазай-саном. Молчал, потому что это было личным.       А потом, спустя месяца три в подобном темпе Ацуши выкидывает глупость, которая всё сильно усложняет. Смущается, краснеет и признаётся в симпатии. В том, что Акутагава ему не безразличен как парень. Как он решился на подобный шаг, учитывая, что они оба – мужчины, и к тому же находятся на разных сторонах, до сих пор остаётся вопросом.        Акутагава сказал бы, что такая связь аморальна, неэтична и невозможна, но он ворует и убивает с детства, является членом огромной организации, которая зарабатывает преимущественно нелегальными методами, так что мужеложство он как-нибудь переживет.        Он никогда не испытывал отвращения от мысли, что двое мужчин захотят делить постель; ему было плевать. В своём юном возрасте, плутая по трущобам, чего он только не видел, и раньше обнажённые тела что женщин, что мужчин не вызывали в нём хоть какого-то интереса. Никаких эмоций или реакций. У него были другие заботы и задачи. Найти еду и ночлег, присмотреть сначала за сестрой, а потом за толпой таких же оборванцев, как и он сам.        Его безразличие осталось в трущобах. В Мафии его разум, тело и сердце начало принадлежать одному единственному человеку. Дазай-сан тоже мужчина, но от этого Рю никогда не переставал тянуться к нему во всех возможных смыслах.        Возжелать учителя ужасно, а если он ещё и мужчина… Жуткий порок и непростительная ошибка.       Так что, если он симпатичен Ацуши, в этом факте больше будет нервировать личность, а не пол. К такому, конечно, нельзя быть готовым, но Рюноске видит в этом возможность. Он думает про свою цель, параллельно придушивая и полностью игнорируя тот робкий ответный интерес, который родился в глубине после слов Тигра.       Ацуши берет его за руку в первый раз, а Акутагава вслушивается в голос учителя в собственных воспоминаниях. Ацуши целует его, а он живёт только грёзами о небрежной похвале в те времена, когда Дазай-сан ещё был Исполнителем. Всё как-то скомкано и странно. А губы у тигра мягкие, даже приятно. Они целуются на квартире у Акутагавы, катаются по кровати, и этот несносный мальчишка смеет смеяться слишком искренне, для лишавшего жизни человека.       Ацуши снимает с него плащ, обнажает изувеченное тело, так трепетно прикасается к шрамам, а у Рюноске в голове только то, как учитель однажды тушил о его предплечье сигарету. Ацуши неумело, но с пытливой целеустремлённостью пытается доставить удовольствие, а Рюноске готов всё отдать ради ещё одного "урока". Он помнит, как больно кулак влетает в живот, помнит, как саднят колени от долгого стояния на бетонном полу, помнит эту неповторимую гамму эмоций, когда на тебя впервые наставляют пистолет, снятый с предохранителя. Но Дазай-сан был тогда ещё хотя бы не разочарован им до конца. Занимался им.       Ацуши раз за разом видит, что его напарник, – а с недавних пор ещё и любовник – часто бывает не с ним, как он витает в облаках, но не давит. Только всё дарит и дарит эту нежность, это чистую искренность, болтает под ухом, занимает пространство, которое всю жизнь Рю пустовало.       К тому моменту, как Акутагава начинает отдавать себе отчет в ответном чувстве, царапающем грудину изнутри, оказывается слишком поздно. Потому что он обречён на боль при любом раскладе. Интерес и хрупкие чувства к Ацуши, никогда не смогут перекрыть ту страстную, больную одержимость, которую он питает к своему первому наставнику.       Он не знает, к кому идти с этим. Не знает, что делать. Ацуши такой мягкий, светлый. А Рюноске только и хочется, что опуститься на колени, почувствовать удары на своём теле, эту выученную беспомощность. Может даже, чтобы об него вновь потушили сигарету. Он скучает по рукам, которые умели дарить только мучения.       Бедный-бедный Ацуши. Когда Акутагава первый раз просит придушить его во время секса, мальчишка теряется, не знает, как реагировать.       – Но я не хочу причинять тебе боль! – Ацуши беспокоится, а Акутагаве становится только ещё отвратительнее от самого себя, от тех желаний, что ползают под кожей как могильные черви в трупах на кладбище.       – Ты не причинишь, – жалкая попытка убедить. – Пожалуйста. Мне нужно это.       Глаза Ацуши наполняются непониманием, а у Рю в горле встаёт ком. Он не знает... нет. Он не может и не хочет это объяснять и не находит ничего лучше, как просто сбежать. Он не рассказывал, как его тренировал Дазай-сан. Не рассказывал вообще почти ничего. Поэтому неудивительно, что Ацуши не улавливает причинно-следственные связи.       Они ещё не дошли до нормального секса. Только руки, губы. Ацуши, под вечер, чаще всего начинал ластиться как большой кот. Лез обниматься, его, счастливого, становилось слишком много в личном пространстве.        Слишком много.       Акутагава в один из подобных разов в приступе саморазрушения пошел дальше, чем было у них обычно. Запихал в Ацуши пальцы. По смазке, само собой, Накаджима вообще любил вылить пол упаковки на ладонь. Рюноске надеялся, что на него наорут, может ударят. Он же не спросил разрешения, за такое всегда полагалось наказание. А тигр как обычно сломал ему все модели.       Ацуши невероятно горячий, только выполз из душа. Натёрся какой-то персиковой бурдой из супермаркета с цветастой упаковкой. Акутагава одновременно и хочет его, и знает, что никогда не получит то самое забвение, которым грезил от рук учителя. Не будет дрожать только от силуэта, показавшегося из-за поворота. Потребность навсегда останется иллюзорной.        Когда тонкий длинный палец протолкнулся в узкое и девственное, Ацуши замер в изумлении, а потом откинул голову назад и раздвинул ноги шире в безмолвном призыве продолжать. Акутагава помнит бархатную мягкость стеночек, помнит, насколько плотно мышцы сжимали его пальцы.       В ту ночь он открыл для себя новое чувство. Восторг. Первородный, от ощущения нахождения в другом человеке. Даже если это два несчастных пальца. Он не чувствовал такого никогда. Смотрел, как небезразличный ему человек получает удовольствие такого уровня, с полным пониманием, что Ацуши чувствует себя так из-за него.       Дыхание поверхностное и звуки, которые он не может контролировать, сжигают кончики ушей Рю. У него красивые бедра, без единого шрама. Даже в том месте, где Акутагава оторвал ему ногу способностью в их первый месяц после знакомства – ни намёка на след.       Он трахал Ацуши пальцами и не мог понять, почему тот так задыхается. Так отчаянно стонет, кусает губы и зажимает себе рот ладонью. Хотя нет. Знал. Потому что они друг у друга первые, потому что Накаджима не испытывал такого жара раньше.       Знание физиологии даёт только примерное, туманное представление о том, что чувствует его любовник, когда он сам отчаянно стимулирует простату. Толкает пальцами, в сгусток нервов и не может понять, а хотел бы сам Акутагава очутиться на его месте?       Образ наставника приходит как нельзя не вовремя.       Интересно, а Дазай-сан такой же чувствительный? Он бы точно сломал палец или вырвал бы руку за подобную самодеятельность. Вот он был смог и душить до белых кругов перед глазами, и выпороть как следует. Может, связал бы и бросил на ночь в таком состоянии, чтобы до Рю дошли его очередные наставления.       Он хотел бы отдать своё тело учителю даже для таких целей. Стать просто вещью для удовлетворения низменных потребностей. Стереть в кровь колени, лечь под него. Всё что угодно. Пройти через болезненность проникновения, про которое он слышал только на словах, но никогда не испытывал на деле.       Он согласился бы на всё.       Совсем молодое лицо Ацуши, потерявшегося в удовольствии, всего на секунду меняется на лицо наставника. Акутагава не способен сконтролировать этот мерзкий, грязный ход своего сознания, а потом понимает, что в момент возбудился ещё сильнее. Это всё просто жуткая грязь, которую он уже физически чувствует кожей. Пот, прилипший к спине, становится холодным.        Он пытается бороться, но лицо Дазай-сана, стонущего на его пальцах от невыносимого удовольствия – это как бред наркомана. Иллюзия. Больная. Она не хочет уходить, растворяться. Мучает Акутагаву, его воспалённый близостью и гормонами разум.       Он не знает, что с этим делать, поэтому увеличивает натиск, нависает над Накаджимой и очень резко и, наверное, болезненно вгрызается в чужие губы. Пытается выпить то ли образ наставника, то ли всё же Ацуши до дна. Укол вины приходится в самое сердце, и пальцы на руках немеют. Его начинает распирать от собственного обмана. На краю глаза выступает совсем маленькая слезинка, и она единственное доказательство внутренней борьбы.       Не ясно, что будет правильнее, потому что вся его жизнь много лет была посвящена исключительно Дазай-сану. Это до сих пор так, но пока он в одной постели с Ацуши…       Выбор сделан. Даже если только на этот раз. Даже если в следующий раз, когда он будет заниматься непотребствами со своим напарником, ему захочется закрыть глаза и представить каштановые кудри и холодные глаза, сегодня он сделал выбор в пользу Ацуши.       Акутагава зажмуривает веки, и гонит образ Дазай-сана прочь от себя. Знает, что потом сам будет желать, сгинуть где-нибудь в застенке. Он как будто только что стоял на распутье, выбирая между собственным Богом, до которого, впрочем, никогда не дотянуться, и мягким солнечным мальчишкой, который любит его. Акутагава не просил его любить, всё это было ненужным, но внезапно достаточно приятным, чтобы плыть по течению и не отвергать.       Ацуши всё ещё здесь. Всё ещё распятый под ним, обжигающий молодой энергичной страстью. И даже если он и недоволен подобным обращением со своим телом, даже если искусанные губы и лёгкая грубость не для него, он всё равно не успевает ничего сказать. Нервная система, не привыкшая к подобному накалу, выталкивает его за грань, и капли белого жемчуга оседают на их животах. Нет никаких сомнений, что будь его разум сейчас не так сильно затуманен, он бы высказал за резковатый финал.       Акутагава груб, потому что он сам так нуждается в жестокости. Ему не хватает адреналинового удушья только от пары чужих слов. Не хватает синяков на теле. Не хватает Дазай-сана.       Акутагава слишком потрясён, чтобы озаботиться о собственном удовольствии. Он откидывается на спину, голова тонет в мягкой перьевой подушке, и на него тут же сгружают тяжёленькие конечности. Тигру плевать на необходимость сходить в душ. Он отрубается буквально минуты за четыре, сопит счастливым котёночком куда-то в шею. А вот Акутагава ещё очень долго пялится в потолок, перебирая в голове такие нежные моменты с напарником, которое заставили его заключённое во тьму сердце начать оживать. Он думает о свершённых поступках и перебирает хаотичные образы. А ещё те, в которых был его наставник. Фигура в чёрном длинном пальто, с бинтами по всему телу, не шла никак из головы. Он скучает.       Ацуши спит и иногда забавно вздрагивает. Рю не кажется, что его напарник видит во сне что-то нехорошее. Это точно не кошмар. Он медлит, не решаясь прикоснуться. Сначала просто вглядывается в белую макушку, слушает мерное дыхание. Акутагава не может до конца понять и сформулировать то чувство, что рождается в груди. Что-то невозможно мягкое, совсем новое. Как пресловутое муссовое пирожное. Эта новизна пугает, заставляет пересматривать всё, что он знал до этого. А знал он в основном боль и совершенно нездоровое восхищение.       Быть может, это что-то новое будет держать его намного крепче, чем держали его цели Дазай-сана? Акутагава не знает, он запутался и просто в очередной раз сдаётся, позволяет мягкой сонливости захватить своё тело.

***

      Оказывается, Накаджима способен не раздражать только когда молчит и не приносит всякие сомнительные новости.       – Акутагава, привет! – Ацуши светится, как шкодливый подросток. На улице ещё это чертово солнце светит. Забивается в окна, и никакие самые плотные жалюзи или шторы не могут ему помешать. Акутагава в отвратительном настроении с самого утра. Безоблачное яркое голубое небо раздражает его.       Перемирие с мафией стало настолько прочным, что Рю появляется в офисе Агентства хотя бы пару раз в месяц – на самом деле, гораздо чаще. Забирает своего напарника на задания или на тренировки. Раньше он прикрывался необходимостью заходить за Ацуши, тихо причитая, что Тигр – остолоп, и если оставить его без контроля, они ничего не успеют. Тогда главной его целью было пересечься с учителем. Хоть краем глаза зацепить очерк бежевого подола плаща. Услышать его голос. Хоть что-то.       И вроде как он никогда не менял причину, никогда не прекращал искать Дазай-сана глазами ещё в тот момент, когда выходил на улицу за пару кварталов до здания Агентства. Всегда был начеку, готовый к словесным пикировкам или спонтанной потасовки врукопашную. Дазай-сан имел весьма специфические развлечения. Но Рю стал уделять Ацуши примерно половину внимания в минуты нахождения в офисе Агентства. Обсуждал с ним работу, перекидывался личными, совсем ничего не значащими юморесками. Он впервые за всю жизнь начал хоть иногда улыбаться на людях.       Несуразные настенные часы с лилиями показывали час дня. Многие работники ушли на обед, а кто-то сбежал прогуляться по маленькому скверу неподалёку. В общепринятом-то понимании погода стояла чудесная. Уставшие от прохладной зимы птицы радостно щебетали на каждом дереве города.       Офис полупустой, так что до разговора двух напарников никому, вроде как, не было дела. Акутагава не уставал поражаться местной беспечностью, подумаешь – сильнейший эспер вражеской организации сидит и мило общается с работником Агентства. Ничего же такого не произошло... Придурки!       – Я сейчас такое видел! – Ацуши не может сдержать восторга от того, что собирается рассказать дальше. – Я, конечно, не уверен, но может быть, ты поможешь мне сопоставить факты!       – Джинко, прекращай галдеть и сядь уже наконец, – сквозь зубы шипит Акутагава. От этого мельтешения вокруг у него начинает сдавливать в висках.       Накаджима подчиняется и устраивается рядом на диване, протягивая хмурому напарнику вскрытую упаковку печенья. Они забились в самый дальний угол офиса, туда, где обычно принимают клиентов.       – Я собирался за сэндвичами, в тот кафетерий на углу, через два квартала. Думал, ты придёшь попозже, и у меня есть время прогуляться. Погода ведь такая хорошая.       – Ближе к делу, – заметив съехавшие брови Ацуши, намекающие на слабое расстройство, Рю добавляет, – Пожалуйста.       Тигр расслабляется и продолжает, как ни в чём не бывало.       – Так вот, за полчаса до начала обеда Дазай-сан куда-то улизнул. Я подумал, что он как обычно отлынивает от работы, и не придал этому особого значения, – от упоминания бывшего наставника в таком фривольном ключе Акутагава весь подбирается, инстинктивно напрягаясь, всегда готовый защитить его честь. В такие моменты он забывает, что Ацуши ему не враг. – Помнишь то дорогущее кафе, рядом со сквером? Оно почти напротив кафетерия. В глубине зала я заметил Дазай-сана, и он был не один! Как там зовут одного из ваших Исполнителей? Рыжий такой, гравитацией управляет.       – Накахара-сан... – Рюноске понимает с полуслова о ком идёт речь; знает, что если дать Накаджиме ещё пару секунд, он вспомнит имя и фамилию, но не даёт. Понимает и не хочет даже думать, что всё это может значить. Он знал, что некогда "Двойной Чёрный" связывали не только рабочие отношения. Он знал про их связь, потому что вообще-то многие в Мафии, по крайней мере, догадывались. А ещё, где-то там, на задворках сознания, начинает скрестись совсем не лёгкое раздражение. Почему именно сегодня?       Он не имел права на раздражительность в сторону Накахары-сана. Просто не имел права на ревность, но он не контролировал это чувство. Не мог сдержать искорок, скатившихся из гортани прямо в желудок. Он, бесспорно, уважал Накахару-сана, во-первых, потому что тот за всё время знакомства и совместной работы и слова плохого Рюноске не сказал, а во-вторых, потому что он был Исполнителем – начальство, как-никак.       Но он блять не может сдержать дёрнувшийся глаз; знает, какие слухи и истории ходят про «Двойной Чёрный» в низших слоях мафиози.       Это что, ревность?       – То есть, ты следил за ними? – Акутагава делает то, что не делал никогда в отношениях с Ацуши – надевает плотную маску, через которую не просвечивается ничего. Этому его тоже научил Дазай-сан. В этом нет смысла, ведь Тигр и так сам захотел рассказать о том, что увидел. Но всё происходит как-то само собой, без его ведома или участия. Он должен, обязан узнать, что было в том чёртовом кафе. Это знание ничего ему не даст, только разбередит старые раны, но он, кажется, не сможет жить, если не выяснит всё вплоть до мельчайших подробностей.       – Нет-нет-нет! – Ацуши активно машет руками в отрицании. – Я просто затормозил ненадолго, Дазай-сан показался мне каким-то странным. Никогда его таким не видел.       – Каким? – осторожно уточняет Акутагава.       – Не знаю? Мягким? Приветливым.       Рюноске слушает очень внимательно, впитывая каждую эмоцию.       – А ещё они держались за руки, – вдруг восторженно добавляет Тигр. – было бы забавно, если они точно так же, как и мы...       – Замолчи! – Ацуши прерывают на полуслове, вскидывая раскрытую ладонь прямо перед носом. Тигр явно не понимает причину такой бурной реакции.       А Акутагава... его сердце разлетается на части, прорезая все мягкие ткани лёгких. Почему? Почему ему не всё равно? Почему спустя столько лет и обретя хрупкую связь с Ацуши, он чувствует вот это?       Мягким? Как Дазай-сан может быть мягким? Неужели за столько лет тренировок Акутагава не заслужил хоть на миг увидеть то, что Накахара-сан – по предположениям Рюноске – мог видеть чуть ли не каждый день.       Это чувство – деструкция, возведённая в абсолют. Когда Дазай-сан ушёл, Акутагаве как будто вырвали крылья, а сейчас стеганули раскалённым докрасна прутом по шрамам.       – Акутагава, я сказал что-то не то? – настороженно спрашивает тигр, параллельно сгружая тёплую ладонью на костлявое плечо.       – Нет, нет, просто... – Акутагава не знает, как сказать, как объяснить. Ацуши вообще поймёт? Способен ли он принять и простить больную одержимость их общим наставником? Посчитает ли предательством? Рюноске сомневается, что когда–либо расскажет всю правду.       Ацуши – лучезарный, милый, хороший. В мире света ему самое место.       Рюноске путается снова и снова.       Ещё во времена столкновения с Гильдией, за день до союза двух организаций Накаджима сказал: "Разум может ошибиться, но кровь – никогда". Этим он аргументировал необходимость хотя бы попытаться устроить переговоры с Мафией. Сам Акутагава это умозаключение лично слышать никак не мог. Всю сцену постфактум пересказывал Дазай-сан.       Выцепил поздним вечером в порту, когда неведомые силы дёрнули Рю спуститься на ветхий причал и пялиться на волны, тихо бьющиеся о раздолбанный, заросший какой-то зелёной дрянью, бетонный блок. Аспидное небо висело низко-низко. Такая погода ему всегда нравилась; намного приятнее, чем жарится под прямыми солнечными лучами.       У учителя в тот день, кажется, не было никакой особой цели или поручения для Рю, он просто пришёл из прихоти. Пришёл и начал рассказывать о своём новом любимом ученике. Жестоко. И неприятно. Но Акутагава слишком давно привык.       У того момента был особый шарм, Дазай-сан пришёл, потому что просто захотел. Не бил, не давал заданий. Он хвалил Ацуши – это, безусловно, бесило – но было как-то непривычно... спокойно?       Тот вечер как наваждение, похожий на то, что одержимый мозг выдумал в приступе крайней необходимости. Чтобы не сойти с ума окончательно.       Ночью, лежа в кровати, Акутагава ещё долго гонял фразу тигра: "Разум может ошибиться, но кровь – никогда"?       Забавно.       Интересно, а он знает, кем раньше был его наставник? Потому что хоть в чем–то мальчишка тигр прав. Кровь не ошибается. А у Дазай-сана кровь чёрная. Кровь мафии.       Странно так сильно скучать по человеку, который изводил и пытал тебя столько лет. Ненормально. Но и Акутагаву точно нельзя отнести к "нормальным" людям.       В неясном порыве Рю нащупывает шрам от ожога сигареты на предплечье, оставленный Дазай-саном. Кажется, что это было совсем недавно. Он помнит весь тот день до последней детали.       Тишина не равно молчание. То, что Дазай-сан приостановил монолог, ещё не значит, что урок, который он преподаёт, окончен. Он молчит сейчас только потому, что раскуривает сигарету. Вдыхает клубы яда в лёгкие и вроде как получает мимолётное расслабление от дозы никотина, попавшей в кровь. Рядом с его бедром насмешливо поблескивает дорогой портсигар.       Дазай-сан курит и вертит сигарету в руках, прощупывая подушечками пальцев основание фильтра. Кажется, он и вовсе забыл про Акутагаву, сидящего рядом. Пепел с тлеющего кончика падает прямо на роскошный паркет кабинета самого молодого Исполнителя Портовой мафии.       Он докуривает почти до конца, и только тогда Рюноске ощущает на себе тяжёлый, прорезающий взгляд. Дазай-сан молчит, выпускает сизое облачко под потолок.       Любого человека, на месте Рю, уже давно бы вывернуло от напряжения, но его так просто не сломать. Слишком богатый опыт подчинения одному конкретному психу и садисту. Его учитель смотрит на него, и у Акутагавы сводит челюсть. Парадоксально, но Дазай-сан не заставляет ничего говорить, при этом явно желая услышать хоть что-то. Это создаёт напряжение. Это – настоящая психологическая пытка. Если Акутагава промолчит, не ясно, что будет. Если он заговорит, исход так же неизвестен. Рюноске в этой ловушке уже два года. Очень долгие два года.       Дазай-сан оставляет без внимания мертвенно-бледное лицо своего ученика и плавно обводит взглядом ближайшие предметы интерьера. Пепельницы нет. И ничего, что могло сыграть такую функцию, тоже.       Акутагава, наконец, понимает, и от осознания у него стягивает грудную клетку. Он был бы рад испытать страх или, например, досаду, ненависть – как бывало когда-то слишком давно. До того, как он начал замечать за собой непозволительное. Помимо облегчения, парочка нервных окончаний вспыхивают в паху, и это происходит не первый и не второй раз. Он прекрасно знает это нездоровое перевозбуждение. Он познакомился с ним так внезапно, когда ему только-только стукнуло пятнадцать. Абсолютно отвратительное, но сладость того, что он может угодить учителю без каких-либо слов, вводит Рю в состояние, близкое к помешательству религиозного фанатика.       Он болен. И болезнь эта совсем не физического толка.        Дазай-сан смотрит в глаза, проникая в самую душу, которая принадлежит ему. Весь Рюноске принадлежит ему, от приличных туфель на ногах, до кончиков белых волос. С самого начала, с той ночи, когда он забрал глупого, озлобленного оборванца из трущоб, без знаний, надежд и смыслов. И подарил цель. Подарил своё покровительство. Акутагава за несколько жизней не расплатится.         – Да, Дазай-сан, вы можете потушить об меня сигарету, – Выдыхает Акутагава не как разрешение, а скорее как мольбу об одолжении. Он не смеет медлить, закатывает рукав белой блузы чуть выше локтя и опускает голову, не смея больше смотреть на наставника.       Губы Дазая как ядовитые змеи, расползаются в полуулыбке. Как будто ему нужно было это разрешение.        – Молодец.       Похвала! То, ради чего Акутагава живёт. Похвала от этого человека значит для него больше, чем деньги, блага, любая власть. Только одно его слово, и Акутагаву словно окутывает облако больного удовольствия.       Температура тлеющего табака составляет около трёхсот градусов по Цельсию.       Середину предплечья точечно обжигает, на десять сантиметров повыше запястья образуется эритематозное пятно – участок гиперемированной кожи. Рюноске не больно. Почти. Он не смеет жмуриться, морщиться или как–либо выказывать неудобство. Он благодарен даже за такое внимание. Он готов быть личной пепельницей своего наставника, лишь бы быть с ним рядом хоть на минуту больше положенного.       Тонкая, бледная кожа, которая больше смахивает на лист рисовой бумаги, реагирует на травму незамедлительно. Покраснение от раздражения расползается в пятно с радиусом сантиметров в пять, а к запястью сбегают мелкие крапинки аллергии.       Плевать, главное, что Дазай-сан издаёт тот самый позабавленный смешок.       Он оглаживает застарелые края и в воспоминаниях опять всплывают карие глаза, наполненные презрением и холодом сверху донизу. Акутагава не знает, чем заслужил такое отношение к себе. Хотя нет – знает. Он плохо исполнял приказы, был недостаточно сообразительным, спорил время от времени. Но Тигр, кажется, делает всё то же самое. И его не избивают до полусмерти, до кровавых соплей, не ломают рёбра, не отправляют на больничную койку с критически упавшим давлением. Он не выглядит истощённым или сломанным. Он выглядит как любимое дитятко, которому прощают всё подряд.       И это всё рождает обиду, зависть и ревность такого уровня, что всего изломанного тела Акутагавы не хватит, чтобы их в себе вместить.       Дазай-сан учил быть бдительным, но, кажется, Рю этот урок не освоил. С Ацуши он ослабил бдительность, а рядом с самим учителем разум вообще отрубался, будто и не было никогда.          Он проживает день за днём, мальчишки Тигра в его пространстве всё больше и больше. Но Накаджима как приторная муссовая пироженка в стакане. Вроде от первого кусочка сладко, воздушно и приятно, но таким никогда не наешься, сколько не пытайся. Так вот Акутагава ежедневно испытывает голод по одному-единственному человеку. По своему учителю. Всё, что Рю оставалось – питаться лишь одним его видом в узких коридорах агентства, ловить силуэт на дальней линии фронта во время заданий в поле и коллекционировать воспоминания скупой мимикой на тренировках.

***

      Они с Ацуши спят уже год, наверное. Он не уверен. У них вроде бы всё хорошо, и их как будто нужно называть парой. Но Акутагава так и не сказал правду. Так и не признался в природе чувств, которые по сей день питает к своему бывшему наставнику.       Они делят квартиру, быт, кровать, а Акутагава продолжает скрывать. Для него, кажется, никогда ничего не изменится. Как бы сильно он ни привязывался к Ацуши, как многое ему ни доверил бы, но если Дазай–сан скажет, Рю сделает всё что угодно.       Когда Накаджима засыпает под боком, он часто гоняет эти мысли по кругу. В них учитель бывает добрым, бывает мягким. Иногда он гладит по щеке и говорит что-то приятное. В этих речах всегда те же самые обороты и ласка, что присуща только Ацуши. Акутагава уже не пытается выгнать те грязные образы Дазай-сана, которые приходят к нему во время занятия любовью с Ацуши. Не гонит, принимает и хранит в памяти.       Иногда, когда сердце разрывается от тоски, когда терпеть его отсутствие уже невмоготу, Акутагава делает самую непростительную вещь. Ненавидит себя за это, знает, что предает Ацуши, но это единственный выход, который он для себя нашёл.       Готовит своё тело, соблазняет и даёт очень недвусмысленные намёки. Вечером, когда сознание его любовника полностью поглощено пылающим желанием обладать, всё, что остаётся сделать Рюноске – встать в коленно-локтевую. Закрыть глаза, вжать горящие щёки в подушку и представить за своей спиной другого. Когда Ацуши пропихнёт член внутрь, не начать умолять быть грубее. Не начать умолять. В принципе лучше молчать, чтобы не выдать себя.       За всё то время, как они носят статус любовников, Ацуши, может быть, и выучил все эрогенные зоны, но так и не смог распробовать кайф от грубости. Не смог понять Акутагаву. Имея абсолютно разные потребности, фантазии и желания, в сексуальном плане они совершенно не подходили друг другу.       Единственную хитрость, которую выучил Акутагава: если перед сексом налить мальчишке пару рюмок саке, он мог скатиться в беспорядочную похвалу в конце прелюдии. На этом всё. Большего добиться было невозможно.          Если ещё что-то говорить про Дазай-сана и фантазии, связанные с ним, чаще Акутагава представляет не похвалу. В его мире одобрение – несбыточная мечта. Почти всегда он видит полярную пустошь в глазах и слышит лязгающую жестокость в голосе.       Он чувствует тяжесть ножа в ладони, и Дазай-сан говорит воткнуть его себе в живот. Вспороть брюхо так, чтобы без шансов. И Рю воткнул бы, без вопросов и промедлений. Он может почувствовать, как живот фантомно прорезает болью, чувствует вкус железа на губах.       – Ты никогда никому не был нужен, – говорит Дазай-сан в его фантазии.       – Ты никогда никому не был нужен, – говорит Дазай-сан в его реальных воспоминаниях.       Акутагава ёжится и инстинктивно находит волосы тигра, начиная поглаживать. А если учитель ошибся?       Где-то далеко за окнами проносится свист мотоцикла, летящего на бешеной скорости. Лёгкое отвлечение для измождённого мозга. Мысль сбивается точно так же, как исчезает рёв стирающихся об асфальт покрышек.       У Акутагавы своя правда, и она хорошо облачается в метафору. В ней Дазай-сан – драгоценное, но бездушное колье, что душит своими камнями, но оно всегда будет дороже самодельного подарка, созданного с душой, образность которого слизана с маленького тигрёнка, свернувшегося сейчас под боком.       Даже если Дазай-сан ошибся, Акутагава всё равно не сможет познать счастья в ком-то другом. Он уже обречён. Как больной раком четвёртой стадии, которому говорят, что метастазы распространились по всему организму. Может, химия в лице Ацуши поможет, но смерть неизбежна. Сколько времени он уже копит в себе эту общую неудовлетворённость? Он не понимает ласковой нежности, поэтому не может ей насытиться. Большую часть разумного существования он знал только боль. Только она позволяла чувствовать себя живым. Дазай-сан иногда приказывал благодарить за боль. 

***

      Давно они не были в таком положении, когда воздух электризуется и колет по всему телу острыми длинными иглами. Точнее, иглы мучают только маленького глупого Рю, который сам загнал себя в эту ситуацию. Хотя начиналось всё более-менее неплохо, спокойно даже.       Все предыдущие две недели он изводился от вопросов, которые даже сформулировать толком не мог. Витал в облаках, цеплялся за бестолковые образы в бежевом плаще и за более понятные, мрачные – в чёрном пальто, то, которое он узнал бы из тысячи,  то, которое он готов был аккуратно сложить и разместить под стеклянным герметичным куполом в помпезном выставочном зале. Молиться на него, а рядом поставить статую человека, которому эта вещь принадлежала.       Во снах он видел наставника в кресле Босса, снова наглухо замотанного в бинты. Единственное светлое пятно, которое реально когда-то существовало – белоснежная рубашка, и даже она канула в небытие сознания. На её место пришла точно такая же, но непроглядно чёрная. Из светлого теперь только бинты.       Подсознательно, Акутагава видел своего учителя на самой вершине Мафии. Дазай-сану предначертано это место. Просторный кабинет, ныне принадлежащий Мори Огаю. Это поднебесье должно будет отойти учителю. Всё, начиная с верхушки небоскрёба, касающейся мылистых облаков, каждый кружок и завиток страшненького ковра в кабинете, заканчивая крысами подвала, – должно принадлежать ему.       Есть ещё кое-что. Вещь, которая будет собственностью Господина Осаму Дазая в независимости от его наличия или присутствия в стенах Мафии. Душа и тело, мысли, поступки и слова Акутагавы всегда будут принадлежать этому человеку.       Акутагава правда не хотел мучиться этой неуместной, такой больной и глупой любовью, особенно сейчас, когда в его жизни появился Ацуши. Это нечестно как минимум по отношению к нему. Но Акутагава не мог не завидовать. Видеть, как мягко с тигром общается их общий наставник, и не кипеть. С ним так никогда не сюсюкались и очень редко объясняли что–то второй раз.       Это ревность?       Тигр вот ни разу не посвящал свою душу Дазай-сану. Не клялся в непоколебимой верности, а его всё равно любили и хвалили. Вселенская несправедливость.       Зависть, бывшая Акутагаве вечной спутницей, изъедавшая внутренности всю сознательную жизнь, теперь направлена на двух конкретных людей. Накахару-сана и Ацуши. Если тигр просто удостаивался тёплой поддержки, то что происходило за закрытыми дверями между бывшим «Двойным Чёрным», Акутагава даже боялся себе представить. Это всё не его дело, но он просто не может остановиться.        Это определённо ревность!       Он уже представляет себя на месте любого любовника своего наставника. Хочет, чтобы его присвоили ещё и таким образом. Мечтает отдаться; показать, что он готов выполнять любые приказы. Неутешительная правда в том, что Дазай-сан никогда его и не присваивал. Никаким образом. Просто Акутагава был не интересен ни другим Исполнителям, ни Боссу Порта. Дазай-сан сам подобрал оборванца из трущоб и сам игрался со своим приобретением, как ему вздумается. Рюноске сначала был никому не нужен, а потом стал слишком похож на своего наставника, чтобы брать его под крыло. Непредсказуемый, своевольный одиночка. Творил, что хотел, почти все вопросы решал убийством. Для верхушки Мафии слишком неприятен, но достаточно полезен, чтобы продолжать нести издержки после его работы.       Блеклая тень Дазая, неспособная ни на что больше.       Они всё в том же поёбанном, полуразрушенном ангаре, который за год успел перейти под контроль мафии. У Дазай-сана много лет какая-то особая, нездоровая привязанность к этому месту, и мальчишка не мог ею не заразиться.       Когда Акутагава сюда ехал, под рёбрами ныло какое-то мерзковатое, плохо знакомое чувство. Вина. Ацуши давил на что-то, вызывая это непрекращающееся кипение в голове.  Тигр стал не в меру близок, и они уже слишком многое разделили, – как напарники, как любовники – чтобы в одночасье это ломать. Но все эти обходные, мерзкие методы, которые он использовал непозволительно часто последние полторы недели, перестали работать. Ему хотелось увидеть учителя. Впитать его образ, запах. Услышать голос, который в каждом отзвуке наполнен безликой острой опасностью, а обращённый к нему ещё и с налётом лёгкого пренебрежения. Рю начало казаться, что он начинает забывать росчерк профиля своего учителя.       Он извёлся до такой степени, что попросил о встрече.       Сначала он делал вид, что желает выяснить подробности о серии грядущих операций. Дазай-сан ему не верит. Видит насквозь и начинает раздражаться, равняется с бывшим учеником и больновато впивается крючковатыми пальцами чуть выше локтя. Совсем лёгкий укол боли, как первый глоток виски для зависимого, как стакан воды для заблудшего в пустыне, как доза для наркомана. Рю чувствует силу, сокрытую в этих ладонях, и хочет, хочет эту силу на себе.       Дазай-сан так близко, личная инквизиция для слетающего с катушек Рю. Его наказание и его же заветное желание. Больше нет неясного копошения под черепом, мысли не разбегаются по углам от вины перед Ацуши. Его ничего не беспокоит кроме взгляда безразличных глаз. Ему почти спокойно.          – Если ты отвлекаешь меня от дел в мой выходной, то в следующий раз выбери отговорку поправдоподобнее. А теперь, говори правду, – на него даже не смотрят, вкрадчивый шёпот над ухом заставляет кровь вскипеть в жилах. Это именно то, чего Акутагава хотел, но никогда бы специально не сделал. Всё происходящее сейчас – просто стечение обстоятельств, которое он не стал предотвращать.       – Я правда хотел узнать подробности миссии в Кюсю! – на одном дыхании лжёт Акутагава. Не знает, зачем продолжает гнуть свою линию, зато отлично помнит, что с ним делали за ложь. Он не может поверить, что наказание и есть его истинная цель.       – Акутагава! Врать ты никогда не умел, по крайней мере мне! С какой целью ты пытаешься вывести меня из себя? – Дазай-сан шипит на низких нотах, а у Рю всё внутри сжимается. Но сжимается больше не от страха, а от благоговейного трепета. Обожания. Он не хотел бы, но и от лёгкого возбуждения, тоже.       Какой ответ его устроит? Доведёт до лёгкого, безопасного раздражения, а не до ярости?       Рю – идиот. Просто маленький смертник. Чем вот он сейчас занимается? Насколько же подобное поведение небезопасно.       – Вы довольны проделанной работой? – жалкая попытка выкрутиться. Рю даже не надеется, что ему поверят.       – Ты опять мне лжёшь, – первые нотки разочарованности, которые заставляют сердце начать лезть в горло. Разочарование – совсем не то, чего мальчишка пытается добиться.       – Нет! Просто… ответьте.       – Хорошо, если ты так сильно хочешь знать: ваше партнёрство приносит плоды, с этим поспорить трудно. Ацуши очень вырос как боец ближнего боя. Но, раз уж на то пошло, я сказал подружиться, а не спать с ним! – произнося последние слова, губы учителя искажаются то ли в отвращённой, то ли в позабавленной ухмылке.       Щёки Акутагавы вмиг заливаются румянцем, кончики ушей начинает печь. На бледном, как бумага, лице красные пятна выглядят болезненным отпечатком лихорадки. Хочется провалиться сквозь землю. Без лишних вопросов его уличили в аморальной связи с мужчиной. И абсолютно плевать, что вероятнее всего сам Дазай-сан спит со своим напарником. Если он знает про них с Ацуши… что ещё ему может быть известно? Этот человек наделён невероятным интеллектом, вся жизнь Акутагавы для него как на ладони.          – Как давно вы знаете? – сдержанно спрашивает и тупит глаза в пол, не надеясь удостоиться ответом.       – Я думал, тебе хватит совести хотя бы попробовать отрицать.       Этому ли человеку говорить про совесть?       – Зачем? Если я вам солгу, вы погневаетесь на это, – любой, попавший на место Акутагавы, не стал бы закапывать себя ещё больше. Акутагава, кажется, ищет болезненной смерти.       – Мне не нравится, как ты со мной разговариваешь. Ещё и врёшь. За время моего отсутствия ты совсем отбился от рук, – учитель надвигается, обхватывая тонкое, беззащитное горло Рю, начинает сжимать. Весь мир сейчас сосредоточен в точке, где сильная рука преграждает путь кислороду. – Что тебе нужно, Акутагава? Ты ведь мальчик не глупый.       Удушье многими рассматривается как что-то резкое, быстрое, импульсивное. Большинство бы начало сопротивляться, пытаться сбежать от депривации. Страх – естественное чувство, свойственное для нормальных людей. Страх – это самая чистая и настоящая эмоция, которая появляется у индивида при столкновении с реальным или воображаемым объектом, угрожающим его физической или психологической безопасности.       В общепринятом понимании, Акутагава сейчас не боится.       – Я никогда не учил тебя отмалчиваться при прямых вопросах! – то самоё тёмное, что не перекрасит Детективное Агентство, что невозможно выбелить или достаточно надёжно спрятать. То, чем Дазай-сан был в Мафии. Угроза. Не слова вызывают лёгкий пот на затылке, но то, как именно они произнесены. Интонации, запахи, жесты, весь учитель – это острое обещание принести невероятные страдания.       От кислородного голодания приятно стучало в ушах. Поза не позволяет пережать трахею до реальной боли, но Дазай-сан всегда был слишком талантлив.  Это именно та точка в пространстве и времени к которой Рю почти сознательно стремился последние несколько месяцев.       – Что… –  хрипит Акутагава. – Что у вас с Накахара-саном?       Что он творит? Что только что позволил себе спросить?       Пальцы разжимаются резко, и Рю с трудом удерживается на ватных ногах. Хотя падение на бетон его нисколько бы не смутило. Голова кругом не от дефицита кислорода, а от самого факта физического контакта. Даже таким способом. Ему плевать.        – А что у меня с Накахарой? – к Акутагаве наклоняются, болезненно хватая за волосы. Голос наставника сейчас больше похож на гул пулемётной очереди. – Какого чёрта ты вообще в это лезешь?           – Просто скажите, и я уйду, – кулак резко влетает в правую скулу. Больно! Но весьма ожидаемо, а подобная реакция говорит сама за себя. – Я вас понял, Дазай-сан, – Акутагава поглядывает исподлобья такими глазами, будто разговаривает с равным. Будто не боится и не трепещет от одного слова. Храбрится, а сам даже не представляет, что с ним за подобное сделают. Выйдет ли он отсюда живым? Это не ему решать.       Бейте! Бейте ещё и ещё. Бейте до слёз из глаз, до отчаянной мольбы о пощаде, а после не щадите. Пока последний воздух не оставит больные лёгкие. Душите до щелчка сломанного позвоночника. Главное, чтобы ваши руки были ощутимы. Главное, чтобы в последний миг перед смертью ваше лицо было отчётливо видно.        – Невиданная наглость! – Плотно сжатый кулак врезается, на этот раз в живот, выбивая воздух, не оставляя ни грамма на дне лёгких. Даже капелька слюны вылетает из приоткрывшегося рта. Метры и метры внутренних органов взрываются жгучей болью, мечтая сменить владельца. В живот его били не так часто. – Сколько ещё лет я должен с тобой провозиться, чтобы ты, наконец, запомнил элементарные вещи? Тебе так интересно, что у меня с Накахарой? – из глаз учителя летят искры, посмотреть в ответ – заработать ожог сетчатки. Акутагава всё ещё держится на ногах, хоть и хрипит. – Я скажу тебе, что у меня с Накахарой! Мы просто знакомые, вынужденные сотрудничать в силу обстоятельств. Какими были и всегда будем.       Это неправда! «Были и всегда будем» – больше звучит как брачная клятва. Весь этот гнев, загоревшиеся глаза. Невозможно так смотреть при упоминании просто коллеги. Акутагава хоть и не специалист, но собирать и сопоставлять факты его учил лучший. И сейчас он уверен, ему солгали.       – Я вроде бы не лез в твои отношения, – продолжает спокойнее Дазай-сан. – Не приходил и не спрашивал: «Ой, а что там у вас с Накаджимой?», хотя по нему сразу стало видно. По вам обоим.       – Я просто исполнял ваш приказ, – слова, сказанные слишком поспешно, по сути, прерывают мысль наставника.       – Не перебивай меня! Слышишь? – учитель бьёт по лицу наотмашь, губа лопается, и кровавая клякса оседает в уголке рта Рю. Звук пощёчины эхом разлетается по ангару. Даже красиво в какой-то мере. – И как тебе исполняется? Нравится трахаться с мальчишкой тигром?       Упоминание Ацуши оседает где-то на периферии мозга. Начинается внутренняя борьба двух мнений. Первое – маленькое, но горластое, вопит во всю о том, что нельзя так отзываться о светлом, милом Ацуши, об их связи. А второе гигантское, тихое, посаженное шесть лет назад и взошедшее уродливыми шипастыми чёрными бутонами слепого обожания. Оно согласно со всем, чтобы ни говорил наставник.       Плевать на Ацуши, он остался за воротами этого заброшенного здания. Он дома, в тепле и на свету. Ему там самое место. Ему там правильно. Рюноске правильно быть здесь.       Бейте и говорите, как плох во всем. Акутагава этого желает, для Акутагавы это панацея от клубящегося нечто внутри. Чернота, надевшая маску похоти или зависти, злости, бьётся о нутро так сильно, что лимит сил скоро кончится, и его чувства его разобьют. Сломают.       Его давно не трясёт перед сном, но иногда паника всё-таки навещает в предрассветные часы. Тогда и небо за окном обычно выглядит тяжелее, и поганый запах разложения сырых листьев подозрительно резво долетает в приоткрытое окно седьмого этажа. Эта вонь забивается в ноздри, а Рю трясёт, сердце стучит так быстро, будто он только что отбивался от легендарных Токийских Якудз врукопашную. В те секунды, кажется, что он не доживёт до утра, и он не хотел бы доживать, если честно. Единственное, что его держит на этой проклятой, выжженной земле – тяжёлый взгляд карих глаз.                     – Когда я уходил, я надеялся, что тебе уже хватает мозгов для самостоятельной жизни. Сейчас вижу, что ошибался. Акутагава, ты должен хорошо помнить, что не выполнять мои приказы и оставаться в живых – привилегия, – темп речи замедляется, все эти шипящие лекции с расстановкой вводят Рю в транс. Речь же не только о невыполнении приказов. Дазай-сан всегда имеет в виду подчинение, но не простое – заковыристое, как и он сам. Не понять, что сегодня его разозлит, а что насмешит. Каждый чёртов раз – лотерея. – И ты этой привилегии скоро лишишься. Наверное, стоит преподнести тебе ещё один урок. На колени.       С удовольствием.       Кончики пальцев слабо подрагивают. Почему основная эмоция, которую проживает Акутагава после приказа – это тихая радость? Ну ужас, не паника, а именно какой-то переломанный, злокачественный восторг? Он должен ненавидеть этого человека за очередное унижение, но нет. Радость – это не всё, ещё есть тихое возбуждение, которое пока что – спасибо всем богам – остаётся только в голове.       Как бы Рюноске хотел очутиться в других условиях. В других обстоятельствах опуститься на колени. Не на бетон, а на какой-нибудь ворсистый ковёр с вензелями или хотя бы на дубовые доски вычищенного паркета. Но не чёртов промозглый ангар.       Он не просит, не надеется и даже не подразумевает, что Дазай-сан мог бы быть так же нежен как Ацуши. Мягкость Акутагаве не чужда, но не является потребностью и необходимость. Ему нужно другое: сила учителя, указание на собственную необъятную ничтожность. Этого никто кроме него не видит, у всех как будто бы завязаны глаза и уши. Учитель всё видит, только он в полной мере может понять всю несостоятельность Акутагавы. Как бойца, как подчинённого, как личности, как командира отряда. Одна совместная ночь, и в этот список добавилось бы «как любовника». Акутагава – просто очень неудачный, дорогостоящий проект, который способен на мелкие свершения только благодаря стараниям своего создателя. Его вытащили из трущоб, отмыли, дали работу, причину жить, безопасность для сестры, а он не может справиться с элементарными вещами.       Его место – на задворках истории, его место – у ног Господина Дазая. Акутагава не обижается, он благодарен. Шесть лет в Мафии – целая жизнь. И оборванец из трущоб не выжил, если бы его не закалили подобным образом.       Дазай-сан забрал у него любую моральную безопасность ещё в первый год в мафии. Разрезал на лоскуты, изляпал тёплой кровью самого Акутагавы. С физическим проявлением безопасности и не безопасности всё было в разы хуже. Настолько, что мальчишка даже сам себе не мог ответить на вопрос: а является ли его сексуальное влечение к наставнику неудачной шуткой судьбы или следствием травмы? Ацуши пытается починить его своим теплом, но только вот чинить нечего. Учитель развеял прах его души по ветру над рекой рядом с этим самым проклятым ангаром.       Акутагава на коленях смотрится одновременно несуразно и жалко. Слишком худой, слишком неказистый и болезненный, чтобы выглядеть угрожающе в таком положении. Подол изодранного, распадающегося на лоскуты плаща смялся где-то сбоку. В коленную чашечку упёрся мелкий камешек, бетон – как и ожидалось – ужасно жёсткий, но всё это не важно. Ему спокойно. Очень-очень спокойно. Его будто чем-то накачали: взгляд не то что плывёт, но слегка туманится. Возбуждение из головы мягко начинает стекать в шею, оставаясь на уровне плеч. Это не объяснить, но он наслаждается хотя бы таким уровнем внимания. Какая разница, что всё происходящее – наказание, без грамма сексуального подтекста?       Он хочет хотя бы так. Он готов умолять, чтобы у него были хотя эти чёртовы обрывки встреч.       – У нас в Агентстве есть такое понятие, как «вынести предупреждение», считается универсальной санкцией на большинство проступков. Так вот считай, что тебе сейчас тоже «выносится предупреждение». Не лезь в эти дела. Хочешь спокойной жизни с Ацуши? Так вот и сиди с Ацуши, и не суйся, куда тебя не просят. Ты всё понял?       Сильные пальцы перехватывают Рю под подбородком почти мягко. Дазай-сан стоит совсем близко, плотные ноты его дубового парфюма обволакивают. Расправленные плечи, эта его осанка – выглядит почти как Бог. Только Бог из него какой-то неправильный. Гипертрофированный, мрачный до последней грани вылизанного светлого образа.       Дёрганность в некоторых жестах выдают наставника. Неужели Рю и правда подрос, что стал способен замечать подобное?       Он не знает, что сказать или спросить. Как правильно сформулировать просьбу не покидать его надолго. Каким образом вымолить редкие встречи по любому предлогу. Акутагава просто смотрит-смотрит в ответ. Видеть снова пренебрежение почти больно, но он знает, что не заслуживает большего.          – Может, тогда просто сразу убьёте? Слишком много вторых шансов вы мне давали, – в этой идиотской игре с нулевыми шансами Акутагава только что поставил на кон свою жизнь. Глупец. Он ничего не добьётся, ни понимания, ни одобрения, ни принятия, просто в очередной раз преподнес этому человеку свою жизнь на блюдечке.       Из-под слоёв одежды поблескивая, появляется клинок. Рю протягивает наставнику свой любимый нож, тонкий, с рукоятью, покрытой чёрной эмалью, придерживая его за лезвие, без единой мысли о возможности пораниться.       – Ты хочешь умереть? Не замечал за тобой подобной тяги, – Дазай-сан принимает холодное оружие, поглаживая прохладное металлическое основание подушечкой среднего пальца.       Куда всё это ведёт?       – Из ваших рук я готов принять всё. Даже смерть, – он искренен в своём признании. Ему не впервой произносить подобные слова, они не вызывают смятения или желания что-то поменять, переделать до более приемлемого вида. Это его суть – отдавать тело и душу, слова и признания своему учителю. Даже если в ответ он получит только боль или очередную порцию унижений.       Акутагаву смиряют очень долгим взглядом. Таким, каким смотрят на отбросов общества, на идиотов или капризных маленьких детей. Лезвие уже в опасной близости к горлу, а Рю как будто и не заметил.       – Акутагава, прекрати ломать комедию, – этот шёпот прорезает всё существо. Интонация внезапно другая, взывающая к благоразумию. Взывающая без угроз и насилия, будто Акутагаве предлагают сохранить лицо. Просят отступить, пока не поздно. Рю и забыл, что наставник способен на призрачное милосердие.       – Дазай-сан… – все, что может выдавить Рю, он слишком дезориентирован в пространстве и сконцентрирован на ощущениях внутри головы и тела. Краем разума сдерживает пугающе неуместное возбуждение, которое спустилось уже ниже середины грудины, если оно запустит свои щупальца ниже, скуёт живот – пиши пропало. Его не хватает на всё происходящее, всего этого слишком много, начинается перегрузка.       Секунда, вторая, третья. Рю молчит и хлопает глазами. Тонкие малочисленные ресницы не способны смягчить его образ. Попытаться разжалобить кого-либо подобными фокусами – дохлый номер. Но Акутагаве и не надо этого. Ему сейчас скажут что-то такое, что вышибет его из колеи, он это чувствует.        – Я догадался, Акутагава, – мягкость, которая мгновение назад была в шёпоте наставника, испаряется, будто её там никогда и не было. Это она – точка невозврата.       Нет! Нет! Только не это. Спрашивать самого себя, где же он прокололся, искать момент, когда его могли разоблачить, более не имеет смысла. Переживать незачем. Учитель не может говорить ни про что другое. Он знает. Их мысли сейчас точно абсолютно идентичны. По сравнению с этим секретом, связь с Ацуши – просто детская шалость.       Остался последний вопрос, как Дазай-сан это обзовёт? В какие слова обличит постыдную правду про своего протеже? Это будут слова крайнего отвращения? Смешливой снисходительности? Или, может, его удостоят тенью сочувствия. Точно не последнее, ха.        Акутагава никогда не видел настоящей, холодной зимы, снегов и сугробов в человеческий рост, не слышал свист ледяных ветров заполярья. Но это необязательно лично пережить, потому что у него есть голос учителя. Ничего в природе не сможет быть холоднее, ничего не сможет даже приблизиться.       – Что? – мальчишка сейчас умрёт от страха. Сердце просто разорвётся. Он отчаянно хрипит, он достиг дна, пересёк ту черту, из–за которой не возвращаются. Это крах, последние минуты существования его мира. Если бы он стоял, ноги бы затряслись, а колени перестали справляться со своими функциями. Он бы рухнул на землю, но он уже там.       – Это не любовь. Ты одержим мной, и это отвратительно, – всё же отвращение. Ожидаемо, но всё ещё очень-очень больно.       Акутагава не сможет обвинить этого человека ни в чём. Не выучен этому. Он не сможет кричать, что учитель сам заставил себя обожать, боготворить. Всё обучение, тренировки и задания имели единственную цель. В конце концов, Дазай-сан растил эту силу только для собственного удобства. Мальчишка всегда был только лишь инструментом, ресурсом или развлечением крайнего случая. Он сам посадил в душу Рю эти семена одержимости, которые мутировали и превратились в жутко грязную, тошнотворную тягу. Рюноске не виноват, что возжелал наставника ещё и как мужчину.       Акутагава не понимает, что это не любовь, ведь так диктует ему сердце.        – Когда? Когда вы поняли? – реальное сердце, его несносная мышца, долбится так, что отдаётся в висках. Он готов молить о снисходительности, но слишком поздно. И самое обидное – Дазай-сану его мольбы вовсе не нужны.       Сам Акутагава не нужен.       – Раньше, чем ты, очевидно, – Дазай-сан выглядит заскучавшим.       Очевидно.       «Очевидно» ему было всё это время. Очевидны и все эмоции, которые несёт Рю через года.       – Я…Я не хотел, – Рю прорывает на всхлипы и поток сбивчивых извинений. Он дёргается вперёд, пытаясь зацепиться за подол чужого плаща, но шея встречается с остриём. Боль отрезвляет. Тонкая струйка крови скатывается по белоснежной коже, оседая на запылившейся блузе.       – Приди в себя! – громко. Почти крик. Приказ, которого нельзя ослушаться. Нож исчезает так же быстро, как и появился у горла. Вместо этого по нетронутой щеке прилетает сильнейшая пощёчина. Будет синяк: здоровенный, на пол скулы. Кожа горит огнём, а Акутагава не отказался бы от ещё одного удара. Он больной. Точно больной.       Страх начинает медленно сходить на нет. Мозги стягиваются в кучу. Всё самое страшное уже случилось – его секрет раскрыт. Есть ещё двое человек, что могли бы пострадать по его вине, но конкретно сейчас им ничего не угрожает. Сестра и Ацуши. Больше ни до кого дела нет. А их Дазай-сан не тронет. Значит, проблем нет. Его жизнь не несёт ценности, в отличие от них.        Для Акутагавы не существует ничего. Ни отдалённого крика чайки-полуночницы, ни света фар, долетающего с проезжей части в двухстах метрах от ангара. Он не чувствует запаха соли, принесённого ветрами с океана, не ощущает холода в онемевших пальцах. Где-то в двух кварталах отсюда начинается парк, полный шуршащей листвы, за парком неоновые улицы баров и жизни. Это всё безразлично. Значение имеет только приказ и бездна чужого, искрящегося раздражением, зрачка. Акутагава по привычке смотрит только в один глаз, в тот, который раньше был свободен от бинтов.       – Как же я устал с тобой возиться, учишь, учишь, а ты не меняешься. Я не стану говорить тебе, что подобные чувства недопустимы. Думаю, ты сам это прекрасно понимаешь, – Дазай-сан замолкает и будто что-то выискивает в мальчишке. В его позе, взгляде, рассматривает совсем крохотную морщинку, залегшую между бровей, напряжённую линию плеч. Ему точно видны редкие седые волоски на макушке. Рюноске так отчаянно молод, но к двадцати годам первые серебряные пряди настигли его. Зато Учителю с его места не видна капля запёкшейся крови на шее.       – Что со мной будет? – голос Рюноске полон смирения, желания угодить.       – У тебя есть пожелания? – вот только Учителя этим не пронять. Вопросом на вопрос, как будто бы его интересует мнение мальчишки.       – Мой ответ неизменен, я приму любое ваше решение.       – Похвальная преданность, хоть и очень глупая. Возможно, я использую это, чуть позже. Или когда-нибудь слишком потом. У твоего проступка не будет срока годности. Кто знает, может, и ты на что–то сгодишься, – Акутагава как марионетка, на которую привязали слишком много нитей, а потом оторвали все разом наживую.       Потом?       Потом?!       Нет! Это ещё хуже, чем смерть. Надежда. Самое приторное чувство в мире. Акутагава ненавидит это чувство. Но ещё больше он ненавидит себя. Каждый божий день открывать глаза и спрашивать себя: «Может быть, всё-таки сегодня?». Трепетать от каждой встречи в разы сильнее.       Это кара. Это пик мастерства Учителя. Обречь несносного, непонимающего слов мальчишку на муки вечной надежды.       Он собирается заговорить, но Дазай-сан умеет обрывать не начатый поток слов одним взглядом.        – Я повторюсь в последний раз. Нельзя дёргать меня каждый раз как душе захочется, – каждый звонкий звук растягивается Дазай-саном, а в голосе таки сквозит раздражением. – нельзя выводить меня из себя просто из необузданного интереса. Больше я не стану проговаривать это вслух, если подобное повторится, парой синяков ты не отделаешься, запомни это.  Мы увидимся очень скоро, и, надеюсь, тогда ты сможешь держать себя в руках.       Нож падает на бетон перед Акутагавой с оглушительным лязгом.        Дазай-сан покидает сцену, а всё, чего хочется Рю – это свалиться на бетонный пол всей своей тушкой. Чтобы принять случившееся, ему понадобятся часы, дни, а возможно и пара месяцев. Но месяцев у него нет. Ему дали сегодня надежду и обещание.       «Возможно, я использую это чуть позже», – обходя всю замысловатость, фраза несёт довольно простой и пренебрежительный смысл: «Я воспользуюсь тобой чуть позже». Но только если учителю самому захочется. Это его надежда.       А вот обещание скорой встречи его раздирает на части. Последние десять минут он провёл в замкнутом круге, где вершина – это чистейшая эйфория от невозможного, никогда не будущего «завтра», такого, как в его влажных фантазиях; похожая на сказку, на приход.       Внешний теневой мир Йокогамы описывают Дазая Осаму как жуткого и смертельно опасного человека. Но Рю наткнулся на другую его грань: снисходительность как долговременная пытка. Он буквально предоставил Акутагаве возможность медленно изъесть самого себя самостоятельно. Это вписывается в образ мафиозного дознавателя? Вполне. Это жутко? Акутагава ответит на этот вопрос чуть позже.       Потому что сейчас он занят. Потому что Дазай-сана снова нет. Он ущёл, оставив на языке сладкий вкус яда и боль в занемевших ногах, содранных об асфальт коленях, перекрученных спазмом внутренних органов. Рю надеется на синяк на лице. Очень надеется.        Как он будет объяснять это Ацуши, он не знает. Как получил все эти травмы, почему колени изрезаны мелкой галькой? Кто это сделал, и как этот человек смог подобраться так близко для удара по лицу? Почему Акутагава не смог дать отпор?        Ацуши не прилёт на ум, что его возлюбленный мог сам преклонить колени, сам всеми возможными косвенными способами добивался этих отметок. Ацуши не догадается, что это сделал их любимый учитель.        Дазай-сана нет, и никого рядом нет.        Сказать, что ему удаётся рыдать беззвучно – значит солгать. Два тонких оглушительных всхлипа разрезают тишину ночи. Уши давно заложило. Ресницы слипаются от подсыхающих слёз. Он полулежит на земле, без сил к сопротивлению перед накатившей истеричной волной.        Он не справляется. Со всем произошедшим, со своими чувствами и желаниями. Не может переваривать слышанные слова в спокойствии.       Ему так плохо, потому что он любит. Он чертовски сильно любит своего наставника.