Последнее дело обречённой

Последние лучи солнца, подобно расплавленному золоту, заливали город, цепляясь за шпили и крыши, окрашивая мир в оттенки огненного апельсина и нежной охры. Это было то самое, волшебное мгновение осеннего дня — когда уходящее тепло ещё ласкает кожу, а небо разыгрывает немое представление такой щемящей красоты, что хочется остановить время, чтобы запомнить каждый оттенок. Деревья, подхватившие палитру художника-импрессиониста, стояли в своих пламенеющих нарядах: малиновые, шафрановые, лимонно-жёлтые. На их ветвях, словно живые нотки на партитуре, перепархивали крошечные птички, их щебет был едва слышен под уличным гулом. Компания расположилась на уютной веранде кафетерия, залитой этим прощальным светом. Атмосфера была тёплой, почти семейной, и в ней таилась странная, хрупкая идиллия. Мизуки, наблюдая со стороны, ловил себя на мысли, что впервые за долгие месяцы (а может, и годы) видит Канаде такой. Она не просто отбывала номер вежливой начальницы — она делилась. Говорила о своём прошлом без привычного ледяного фильтра, без лживых сокращений. Её голос был мягким, а в голубых глазах, отражавших закат, плескалась тихая, далёкая радость. Мафую хранила молчание, сидя с прямой спиной, но её аметистовый взгляд, скользящий от говорящей к слушателям и обратно, выдавал пристальное, незаинтересованное участие. Эна же слушала, полностью погрузившись в рассказ, подпирая ладонью щёку. Она не перебивала, лишь иногда кивала, улавливая каждую деталь, каждый полутон в голосе Йоисаки, как истинный детектив, для которого правда кроется не только в словах, но и в паузах между ними. — …Мы часто ходили сюда, в этот парк, когда я была маленькой, — голос Канаде звучал ровно, но где-то в самой его глубине звенела едва уловимая ностальгическая струна. — Мама всегда брала с собой корзинку с яблоками и горячим чаем в термосе. А папа… папа умел свистеть так, что к нему слетались все окрестные воробьи. Я пыталась повторить, но получался только тихий шелест. Акияма слушал, и на его лице играла тёплая, но беззащитно-грустная улыбка. Он знал, что стоит за этими воспоминаниями — тишина пустой квартиры и фотографии в чёрной рамке. Но в глазах Канаде, пока она говорила, не было ни тени той всепоглощающей скорби, что он ожидал увидеть. Была лишь лёгкая дымка сожаления о том, что нельзя вернуть, и странная благодарность за то, что это было. Это мучило его сильнее, чем открытое горе. — Очень мило… — проговорил он наконец, его голос прозвучал чуть хрипло. Ему нужно было сменить тему, увести разговор от этой опасной бездны. — Эй, а давайте как-нибудь все вместе съездим на горячие источники! Осень — самое время! Его предложение повисло в воздухе, яркое и наивное, как детский рисунок. — Расписание нужно согласовывать за месяц, — раздался ровный, безжизненный голос Мафую. Она не отрывала взгляда от своей чашки, где ложка медленно, гипнотически вращалась, создавая воронку в тёмном чае. — И проверять прогнозы. «Внезапные дожди» могут нарушить любые планы. Она сделала паузу, достала ложку и аккуратно положила её на блюдце. Звук «чынк» прозвучал неожиданно громко. И только тогда она подняла глаза на Акияму. В её фиолетовых глазах не было вопроса — лишь констатация, ясная и холодная, как утренний иней. — Если ты понимаешь, о чём я. Мизуки замолчал. Его улыбка застыла, затем медленно сползла с лица. Воздух вокруг него будто сгустился. Да, он понимал. Прекрасно понимал. Под безобидной метафорой о погоде скрывалась суровая реальность их мира. «Внезапные дожди» — это Кайто. Это аудит, приказы, точка невозврата. Мечта о совместной поездке разобьётся об его прибытие, как хрустальный бокал о каменный пол. Парень невольно хмурит брови, его взгляд тускнеет, а пальцы сжимают край стола, пока костяшки не белеют. Он погружается в пучину мрачных мыслей, но его вырывает оттуда голос Эны — тёплый, живой и совершенно невинный. — Было бы здорово, — сказала она, и в её карих глазах вспыхнули искорки искреннего интереса. — Но у меня тут только временная аренда жилья. Не знаю, как долго… В любом случае, идея мне очень нравится. Погода пока хорошая, стоит, думаю, в этом месяце попытаться выбраться, пусть и не на источники, то хоть куда-то. Она улыбнулась, и эта улыбка, обращённая ко всем, но задержавшаяся на Мизуки на долю секунды дольше, стала для него глотком воздуха. Она не поняла намёка. Она живёт в их опасном настоящем, но ещё не научилась читать между строк их проклятого бытия. Он тихо, почти с облегчением выдохнул, и напряжение в плечах слегка ослабло. Её поддержка, её простое «да» вернуло ему почву под ногами и навеяло новые, уже светлые воспоминания. — Точно! Помню, когда я был в средней школе, осенью мы всегда отправлялись с классом в поход, — он снова оживился, потянулся, и его розовые волосы заиграли на закатном свету. Он повернулся к улице, глядя на вереницу прохожих, будто ища среди них своих бывших одноклассников. — Костры, песни под гитару, эти вечные споры, кто будет нести самую тяжёлую палатку… Смешных моментов было столько, что и не сосчитать!~ — Удивительно, что тебе везло попадать на такие вылазки, — мягко, но с едва уловимой хитринкой в голосе вставила Канаде. Она взяла свою чашку, пригубила, и её взгляд поверх края встретился с взглядом Мизуки. — Ты же как-то обмолвился, что практически все занятия… прогуливал? На веранде на секунду воцарилась тишина, нарушаемая лишь далёким уличным шумом. Затем Эна медленно перевела свой взгляд с Канаде на рядом сидящего офицера. Её брови грациозно поползли вверх. — Значит, ты ещё и прогульщик? — спросила она, и в её тоне зазвучала смесь любопытства и игривого укора. Акияма замер, будто его поймали на месте преступления с рукой в вазоне для конфет. Он замотал головой с такой комичной скоростью, что розовые пряди заплясали у него на висках. — Ааа… Нет, нет! Я даже очень хорошо учился в школе, а на занятия ходил!.. — его голос звучал пронзительно-искренне, но под тяжестью трёх пар глаз — насмешливо-тёплой Канаде, безмолвно-оценивающей Мафую и внимательно-изучающей Эны — его защита начала трещать по швам. Плечи сникли, а улыбка стала виноватой. — …Через раз… Ха-ха… Это признание, вырвавшееся почти против его воли, повисло в воздухе, а затем было сметено мягким, сдержанным смешком Эны и едва заметным покачиванием головы Канаде. И в этот миг, под кроной осеннего заката, несмотря на все намёки, угрозы и тени прошлого, они снова стали просто компанией молодых людей, смеющихся над неловкостью одного из них. Хрупкий, драгоценный миг обыкновенного счастья. — Зато у нас Мафую была отличницей, да ещё и на все спортивные занятия успевала! — с искренним восхищением продолжил Мизуки, кивая в сторону фиолетоволосой. Его тон был тёплым, одобряющим — попытка втянуть её в общий круг, напомнить о чём-то хорошем. Он помнил рассказы — скорее, сухие строчки из досье — о том, как Асахина собирала награды на соревнованиях по стрельбе из лука. И всегда добавлял в уме горькое послевкусие: всё это было не по её желанию, а по прихоти матери, стремившейся лепить из дочери идеальную статую. Лишь пару раз он видел её с луком в руках уже здесь, на заднем дворе участка. Она показывала приёмы Канаде. Стрела вылетала бесшумно, с коротким, упругим «тху», и неизменно вонзалась в яблоко или пустую банку из-под колы, поставленную на забор. В этом движении не было спортивного азарта — только холодная, отточенная точность. И всё же, вспомнив, как после одного такого выстрела Мафую, не меняясь в лице, сорвала уцелевшую половинку яблока и откусила, Акияма не смог сдержать улыбки. В этом жесте было что-то дико человечное. — Я училась в вечернюю смену, — мягко вступила Эна, перебирая пальцами край салфетки. — Днём ходила в художественную школу. Однажды, из-за дикого волнения — на задание давали всего час — я так перепутала краски, что вместо портрета преподавателя у меня получилась… абстрактная композиция в духе взбесившегося осеннего леса. Она произнесла это с лёгкой, самоироничной улыбкой, готовясь к привычному снисхождению или укору. Но вместо этого встретила лишь заинтересованные взгляды. — Думаю, в любом случае нашёлся бы тот, кому бы это понравилось, — тихо, но твёрдо сказала Канаде. Её голубые глаза смотрели на Эну не как начальницы на подчинённую, а как ценительницы на художника. — У каждого свой вкус. То, что ты могла счесть провалом, другой назвал бы озарением, — она сделала крошечную паузу, словно взвешивая, стоит ли продолжать. — Я слышала о популярности твоего отца в определённых кругах. Видела репродукции его работ. Они… безупречны. Технически. Но твои картины, те, что ты выкладывала… они другие. В них есть душа. Мне они нравятся больше. Тишина, наступившая после этих слов, была не неловкой, а ошеломлённой. Мизуки смотрел на Кей с таким же немым удивлением, как и Эна. Шатенка уже мысленно строила версию, что розоволосый болтун проболтался, но это было не так. — Пару лет назад я случайно наткнулась на твой профиль, — спокойно, как о погоде, объяснила Канаде, смягчая удар. — И какое-то время следила за обновлениями. Твои работы… они действительно прекрасны, Эна. — Вот как… — выдохнула детектив, и лёгкий румянец выступил на её щеках. Она отвела взгляд на чашку. — Спасибо за комплимент, Канаде. Я уж подумала, что наш местный солнечный зайчик оказался слишком словоохотлив. — Эй, постой! — Мизуки притворно возмутился, но в его глазах плескалась настоящая паника при мысли, что Эна может заподозрить его в нарушении границ. — В этом нет ничего плохого! Это же… мило. Разве нет? Неужели тебе правда не нравилось то, что ты создавала? Вопрос повис в воздухе, более личный и острый, чем он планировал. Эна опустила взгляд, её пальцы сжали салфетку крепче. — Не то чтобы не нравилось… — она говорила медленно, подбирая слова, чувствуя на себе взгляды, но, к своему удивлению, не находила в них осуждения, лишь тихое, неравнодушное внимание. — Скорее, разочаровало, что это никого по-настоящему не тронуло. Ожидания… не оправдались. Сейчас вспоминать об этом немного больно. Это ведь забрало так много времени и сил. — Это естественно, — раздался ровный голос Мафую. Все взгляды обратились к ней. Она сидела всё так же прямо, глядя перед собой, но её слова звучали не как отстранённая констатация, а как редкий, выстраданный вывод. — Поиск своего места — процесс болезненный. Мы все прошли через что-то подобное, чтобы достичь хоть какой-то точки стабильности в жизни. Её фраза, произнесённая без эмоций, прозвучала как самое глубокое признание. Эна встретила её взгляд и увидела в этих фиолетовых глазах не пустоту, а бездонную усталость от той цены, что все они заплатили. Она сделала глоток чая, чувствуя, как её собственное беспокойство растворяется в этом странном, молчаливом понимании. Затем её поддержали Канаде и Мизуки — их слова были более эмоциональными, тёплыми, но суть была той же: «Ты не одна. Мы понимаем». И в этом не было жалости — было признание. Эна впервые за долгое время выдохнула полной грудью, не добавляя к этому рассказу о леденящем молчании, которое встречало её картины дома. Здесь её услышали.

***

Прошёл час, затем другой. За окном осенние сумерки окончательно поглотили день, и улицы засветились золотыми цепочками фонарей, создавая интимную, камерную атмосферу. Разговор, набрав обороты, уже не стихал. В нём участвовали все, без исключения, будто заново открывая друг друга под этим тёплым светом, вне служебных стен. Звучали смешные истории из школьных лет, душещипательные признания о первых потерях, нелепые курьёзы с прошлых мест работы. Мизуки наблюдал, затаив дыхание. Он видел, как маски трещали и опадали, как каждый из них на глазах превращался просто в человека — ранимого, уставшего, ищущего общения. Канаде улыбалась своей настоящей, не отрепетированной улыбкой. Мафую изредка позволяла уголку своих губ дрогнуть в чём-то, отдалённо напоминающем усмешку. Эна смеялась — звонко, без оглядки, и этот смех был для него лучшей музыкой. Он смеялся вместе с ней, чувствуя, как в груди тает тот вечный лёд. И именно в этот миг абсолютной, хрупкой гармонии его и подвело его собственное озорство, смешанное с желанием прощупать почву, бросить камень в стеклянную гладь этого вечера. — Кстати, по участку поползли слухи… — начал он, нарочито таинственно растягивая слова и заставляя всех насторожиться. Он видел, как Эна инстинктивно наклонилась вперёд. — …что в нашего гениального детектива кто-то безнадёжно влюблён!~ Эффект был мгновенным. Шинономе поперхнулась чаем, подавилась и закашлялась, хватая салфетку. Её лицо залилось таким ярким румянцем, что оно могло бы посоперничать с закатом. — Честно говоря, даже не удивлена, — с лёгкой, почти материнской умудрённостью заметила Канаде, наблюдая за реакцией шатенки. В её глазах мелькнула смесь теплоты и той самой, старой боли. — Кажется, я даже слышала от пары сотрудников догадки… насчёт того, кто этот счастливец. Эна, откашлявшись, подняла на неё взгляд. Она сталкивалась со сплетнями и раньше, но чтобы такого накала… никогда. — И… кто же? — спросила она, и её голос прозвучал чуть хрипло. Взгляд её невольно скользнул к Мизуки, сидевшему рядом. — О-хо-хо! Раскрывать все карты так сразу? Нет уж, мадемуазель детектив, придётся вам поломать голову!~ — с торжествующим и немного виноватым видом парировал Акияма. Он выпрямился и демонстративно отвёл глаза в окно, к тёмному небу, чувствуя, как его собственные щёки начинают предательски гореть. Он был в шаге от того, чтобы всё выпалить. В шаге от саморазрушения. Но этого намёка, этой игры, этого красноречивого смущения было более чем достаточно. Канаде и Мафую переглянулись — недолго, всего на секунду. Ни слова не было сказано. Но в этом молчаливом обмене взглядами прозвучал целый приговор. Они и так знали. А теперь увидели. Игра была окончена, факт установлен. Их Амиа был потерян для системы. Оставалось лишь ждать, когда наступит время оплачивать счёт. Когда за окном окончательно растворились последние отсветы сумерек, сменившись бархатной, непроглядной темнотой, компания стала неспешно собираться. Воздух был напоён тёплой усталостью и тем особенным чувством, когда внутри остаётся мягкое, светлое пятно от хорошо проведённого времени. У всех сложилось впечатление почти идеального вечера — редкого островка нормальности в бушующем море их жизней. Каждый, казалось, был заряжен на грядущую неделю если не оптимизмом, то хотя бы смиренной готовностью выстоять. «Хоть на тысячу процентов», — с наивной надеждой думал про себя Мизуки, запахивая ветровку. Покинув уютное кафе, они ещё какое-то время шли вместе по ночным улицам, освещённым оранжевыми сферами фонарей. Разговор тек лениво, без прежнего оживления, перейдя в стадию мирного, усталого потока сознания. Лишь на перекрёстке, где их пути расходились, пришла пора прощаться. Пока Эна, улыбаясь, обменивалась с Мафую последними формальными любезностями, Канаде мягко подошла к Акияме. — Не забудь завтра отчёт по третьему участку, — сказала она вслух, привычным жестом открывая объятия для прощального дружеского объятия. Он автоматически наклонился, ожидая лёгкого прикосновения и запаха её привычных духов. Но вместо этого… В висках резко, болезненно стукнуло. В уши будто влился ледяной металл. И в этой внутренней, всепоглощающей тишине, под сводом его собственного черепа, прозвучал её голос. Не ушами — внутри. Чистый, без искажений, холодный и безжалостно чёткий, как надпись, выгравированная на кости:

«Ты всё подтвердил. Мы с Юки хотим быть на твоей стороне. Но конец будет печальным. Ты сам знаешь.»

Объятие длилось не больше двух секунд. Канаде мягко отстранилась, сделав шаг назад. На её лице играла всё та же, тёплая, прощальная улыбка. Она даже мило помахала ему рукой, прежде чем развернуться и уйти вместе с Мафую, растворившись в тени соседнего переулка. Акияма стоял, вросший в асфальт. Мир вокруг потерял звук и цвет. Он слышал только эхо той фразы, отбивающееся в ритме его собственного сердца. Телепатия. Её дар. Она никогда не использовала его так… так намеренно, так жестоко прямо. — Мы идём? Мизуки? Голос Эны, реальный, тёплый, пробился сквозь вату оглушения. Он почувствовал её лёгкое касание к плечу, лёгкий толчок. Он моргнул. И как по мановению волшебной палочки, на его лицо вернулась улыбка — чуть заторможенная, но искренняя в своём намерении. — А? Да… Да! Идём! — он бодро тряхнул головой, поправил кепку и зашагал вперёд, в направлении её дома, стараясь, чтобы шаги звучали уверенно. Но слова, как раскалённые гвозди, вбивались в сознание. «Кей видит будущее. В этом её сила. Она не предсказывает — она просчитывает вероятности с пугающей точностью. И она только что вложила в мою голову не надежду, а приговор. Аккуратно упакованный в форму предупреждения.» Он шёл рядом с Эной, отвечал на её вопросы о завтрашнем дне, смеялся над её лёгкой шуткой. Внешне он был всё тем же Мизуки — розоволосым солнечным зайчиком, провожающим девушку домой. Внутри же сидел Амиа, в чей разум только что была заложена мина замедленного действия. Тиканье было едва слышно, но он уже чувствовал его вибрацию в каждой клетке. «Предупреждён — значит вооружён», — промелькнуло у него в голове старинной, избитой поговоркой. Но каким оружием можно сражаться против будущего, которое тебе только что показали как неминуемое? И против собственного сердца, которое уже выбрало сторону, обрекшую его на этот печальный конец? Парень украдкой взглянул на профиль Эны, освещённый нежным светом витрин. Она что-то говорила, её глаза блестели. И в этот миг он понял, что даже зная конец, отступить не сможет. Впервые в жизни его оружием стала не тишина, которую он мог наложить на мир, а эта хрупкая, хрустальная тишина между ними, наполненная невысказанным. Её он и будет защищать. До самого печального конца.