Последнее дело обречённой

Близился вечер. Осеннее солнце медленно перекатывалось за горизонт, оставляя ночь на откуп полной луне, которую лишь изредка стыдливо прикрывали полупрозрачные облачка. Небо было ясным и глубоким. Лёгкий ветерок шелестел листвой, пытавшейся всеми силами удержаться на ветвях, но листочки то и дело отрывались, пускаясь в последний, прощальный танец. Пусть последние лучи уже и не грели, но улицы хранили дневное тепло. Мягкий свет уличных фонарей разгонял сгущающиеся сумерки, растворяя тьму в тёплых ореолах. Люди постепенно возвращались по домам, и улицы потихоньку пустели. Лишь немногие задержались в городе, чтобы запечатлеть фейерверк, венчающий фестиваль. Вариантов наблюдать за яркими всполохами, что вот-вот должны были разорвать небо, было много, но пара выбрала самый удачный ракурс. Набережная неподалёку от парка — место, откуда было видно абсолютно всё. Это была инициатива Мизуки. Он бывал здесь раньше и знал наверняка: отсюда открывался и сам парк, откуда произведют запуск, и отражение в тёмной воде, и даже далёкие огни города на другом берегу. Здесь редко бывало больше пяти человек, место было красивым. И тихим. Мост был невысоким, арочным, сложенным из потёртого временем серого камня. С каждым часом становилось прохладнее, но не морозно — ровно настолько, чтобы лёгкое дуновение с реки заставляло Эну слегка втянуть плечи, а Мизуки — инстинктивно шагнуть чуть ближе, словно заслоняя её от ветерка. Они шли по набережной неспешно, почти без цели. Под ногами мягко шуршали опавшие листья — последние героини с ближайших гингко, прибитые к влажному асфальту дневным дождём. Воздух пах сыростью, древесной корой, сладковатой ватой с ближайшей праздничной палатки и далёким, едва уловимым дымком — предвестником пороха. Фонари, старомодные, с матовыми шарами плафонов, зажигались один за другим, отбрасывая на тротуар и воду длинные, дрожащие золотые дорожки. Перила, холодные и шершавые под ладонями, хранили в себе тепло прошедшего дня. Именно к ним, словно по молчаливому согласию, и подошли Эна с Мизуки. Они остановились, развернувшись лицом к широкой ленте реки. Вода внизу была тёмной, почти чёрной, но не неподвижной — она лениво несла в себе отражения: жёлтые глазки фонарей, рваные блики неоновых вывесок с дальнего берега, и где-то глубоко внутри — первые, робкие звёзды на темнеющем небе. Они не говорили ни о деле, ни о пропавших, ни о трещинах. Акияма что-то бормотал о том, как в детстве боялся грохота фейерверков, и она тихо смеялась, её дыхание превращалось в лёгкое облачко в прохладном воздухе. В этой паузе, в этом ожидании чуда, которое вот-вот должно было разорвать небо, существовали только они двое. И мост под ногами, каменный и надёжный, будто на мгновение стал осью всего мира, единственным твёрдым островом в текучей реке времени и темноты. — Знаешь, я давно себя не чувствовал настолько… живым, как сейчас, — с лёгкой, чуть печальной улыбкой произнёс юноша, устремляя взгляд вдаль. — Хоть и улыбаюсь на работе, сам чувствую — однообразие выедает душу. А с твоего появления всё изменилось… В лучшую сторону, конечно. — Рада это слышать, Мизуки. Я прекрасно чувствовала то напряжение в тебе, когда мы только познакомились, пусть ты и не подавал виду. С тобой работать… мне комфортно. И интересно. Давно таких, как ты, не встречала, — тихо усмехнулась девушка, облокотившись о перила и повернувшись к нему. Их взгляды встретились, и от этих простых признаний оба мягко улыбнулись, ощущая невысказанную, тёплую связь. Акияма почувствовал, как учащается его дыхание, а сердце начинает биться в унисон с тикающими секундами до старта. С минуты на минуту послышится свист, а после — взрыв, что озарит всё небо. Розоволосый задумался о том, что хочет сделать сегодня, чтобы точно завершить день на прекрасной ноте. Оба погрузились в свои мысли, отсчитывая мгновения. Сначала — тишина. Глубокая, звенящая, будто сама тьма вобрала в себя все звуки мира. Мизуки только собрался с мыслями, чтобы сказать что-то важное, как в вышине раздался резкий, сухой щелчок — едва уловимый, будто лопнула натянутая струна самой вселенной. И небо разорвалось. Не вспышкой, а сотней сияний сразу. Оглушительный, бархатный грохот, который не бил по ушам, а обволакивал всё тело, вдавливая в землю. Из единой точки ринулись вниз, к спящей воде, потоки жидкого серебра — тысячи раскалённых капель, тяжёлых и ослепительных. Но прежде чем они коснулись реки, в самой сердцевине света зародилась новая жизнь. Вспыхнуло ядро цвета спелой хурмы — тёплое, густое, пульсирующее. Оно лопнуло, и из него вырвались десятки изумрудных змей, которые, извиваясь, прочертили в небе причудливые, дымящиеся узоры. А потом — тишина вновь, но уже наэлектризованная, дрожащая. И новый залп! На этот раз это было не взрывом, а цветением. Будто невидимый великан рассыпал над городом пригоршни светящихся семян. Каждое семя лопнуло мягким хрустальным хлопком, рождая пушистые шары аквамаринового света, которые медленно, грациозно поплыли вниз, угасая и оставляя за собой шлейф искристого дыма. За ними — резкие алые стрелы, со свистом рассекающие дымные следы, и золотые папоротники, раскидывающие в темноте свои огненные, кружевные листья. Каждый новый разрыв был непредсказуем. То гигантское колесо хризантемы из фиолетового и белого огня, вращающееся с гипнотической медлительностью. То сумасшедший фонтан бенгальских огней, рассыпающийся с весёлым, трескучим шипением. Свет был настолько ярок, что на мгновение становились видны далёкие крыши, лица людей внизу, застывшие в немом восторге, и тёмную гладь воды, отражавшую это безумие, как второе, перевёрнутое небо. Воздух пропах порохом, магией и чем-то острым — сладковатый, колючий запах праздника, смешанный с дымом. И в центре этого огненного шторма, под непрекращающимся дождём из света и тени, два силуэта на мосту замерли, ослеплённые не фейерверком, а друг другом, пока мир вокруг них взрывался немым, безупречным чудом. Обе фигуры застыли в немом восторге. Эна, заворожённая огнями в небе, что плясали в её широких карих глазах, не двигалась, лишь наблюдала. Её плечи расслабились, а до слуха Мизуки донёсся тихий, спокойный выдох, едва не заглушённый следующим взрывом. Он заметил, как подрагивают её веки от ярких вспышек, как она иногда инстинктивно прикрывает глаза, словно эти огни могли долететь до неё и обжечь. Эта картина манила его. Сначала он осторожно придвинулся ближе — так, что их плечи почти соприкоснулись. Эна не заметила, целиком отдавшись зрелищу. Затем он и вовсе перестал смотреть на небо. Заправив выбившуюся каштановую прядь за её ухо, Мизуки глубоко вдохнул, затаив дыхание, и наклонился, чтобы поцеловать Эну. Повинуясь порыву, что был сильнее всех его страхов и расчётов, он двинулся вперёд, целясь в едва заметную, мягкую тень у её виска — в щёку. Жест был полон такой обнажённой нежности и такой дурацкой, мальчишеской неуверенности, что, осознав это, он замер в сантиметре от её кожи, объятый внезапным ужасом. Эна почувствовала движение, тепло его дыхания и повернула голову. Их взгляды встретились. Он застыл, застигнутый на месте преступления, с глазами, широко распахнутыми от собственной дерзости. В небе тихо угасали последние искры, а в наступившей темноте его лицо, озарённое снизу отражённым светом фонарей, было предательски алым. — Эна… Я… — его голос сорвался на шёпот, он уже начал отстраняться, сражённый волной стыда. — Извини, я не… это глупо… Он не успел договорить. Не успел отпрянуть. Потому что она сама сделала шаг навстречу. Её руки мягко, но решительно поднялись, ладони коснулись его щёк, удерживая, не давая отступить. И прежде чем он успел понять, что происходит, её губы коснулись его — лёгкие, тёплые, неуверенные, но бесконечно правдивые. И в ту же самую секунду, будто по сигналу, небо над ними разорвалось. Оглушительный, бархатный грохот, и сотни огненных струй — алых, золотых, изумрудных — взмыли ввысь, осыпая их светящимся дождём. Фейерверк буйствовал, окрашивая её каштановые волосы в переливающиеся оттенки и зажигая искры в его широких, потрясённых розовых глазах. Он не дышал. Весь мир сузился до точки — до тепла её ладоней на щеках, до невесомого прикосновения её губ, до оглушительного треска чуда, разворачивающегося над их головами. Это длилось мгновение и вечность одновременно. Когда она отстранилась, её лицо было так близко. И на нём не было ни смущения, ни укора. Только тихое, сбитое с толку удивление и что-то ещё… что-то тёплое и беззащитное, что заставило его сердце перевернуться. Она не сказала ни слова. Просто смотрела на него, пока в небе взрывались новые и новые звёзды, освещая молчание, которое было красноречивее любых признаний. — Эна… Девушка молчала. На её лице медленно, как первый лучик после грозы, проступила мягкая, нежная улыбка. Парень всё ещё был поражён случившимся, всё ещё не верил, что она осмелилась сама сделать то, о чём он мог лишь мечтать в самых смелых фантазиях. И тогда Эна обняла его, сцепив руки за его спиной и уткнувшись лицом в его грудь, прикрыв глаза и спокойно, всем существом выдохнув. — Я люблю тебя, Мизуки.