Пока ты спишь

“Суо красивый, когда спит”. Мысль мелькает в голове сама собой – проносится быстрым всполохом, но не пропадает, задерживается, заедает, как заноза, вогнанная под ноготь. Харука подпирает щеку кулаком, стараясь шуметь как можно меньше. Не так часто – почти, блин, никогда – он не просыпается раньше Суо, чтобы была возможность на него вдоволь посмотреть, не подвергаясь насмешкам и поддразниваниям. “Нет, не так. Суо всегда красивый”. И это факт. Это данность. Спорить с этим было бы странно и глупо – Харука, может, местами был туговат, но совсем уж тупым точно не был (табель успеваемости сказал бы обратное, но на него как-то плевать). Так вот – Суо красивый. Правда. Тёмно-каштановые волосы, сейчас, в рассеянном утреннем свете, отливают в красивый рыжий. Как капелька смолы на стволе дерева – и, наверное, точно также, как в чёртову смолу, Харука в Суо влип. Высокий лоб, на которые падает несколько длинных прядок, острые скулы. Красивые тонкие губы, слегка приоткрытые. Острый подбородок. Суо красивый, и один его этот насмешливый (влюблённый, блин) взгляд каждый чёртов раз заставляет Харуку краснеть. Странно даже – как такой человек обратил внимание на него. Тут, конечно, не только во внешности дело. Харука же не какой-нибудь поверхностный придурок. Он любит Суо за другое. За его преданность. За спокойную решительность. За готовность помочь. За ту нежность, которую видит в его взгляде каждый раз, когда он смотрит на него. Короче, за всё, кроме его дурацкого чувства юмора. Вот самого Харуку за что любить, непонятно. То, что Нирэй громко называет “синдромом самозванца”, скребётся внутри и напоминает, что все, все, кто его окружают, рано или поздно увидят, какой он, Сакура Харука, на самом деле – увидят и обязательно разочаруются – пусть эти мысли всё реже посещали его в последние два года. О себе Харука старается не думать. Хмурится, тянет руку вперёд и отбрасывает легким движением с лица Суо каштановые пряди, словно отшвыривая прочь собственные мысли. Сейчас Суо без своей привычной повязки на глазу и без серёг – вон они, лежат рядом, на полу, длинные кисточки ловят солнечные лучи. Суо редко позволяет смотреть на себя вот такого. Его движения отточены годами до автоматизма: как повернуть голову, как встать или лечь, чтобы покалеченный глаз скрылся в тенях и за волосами – в душе, во время секса, перед сном. Харука понимает, он, пусть и никогда не признает этого вслух, тоже не любит показывать свою уязвимость. Суо спит и у него нет возможности спрятаться – и Харука кажется сам себе немножко вором, крадущим у Суо что-то личное. Это не совсем так – Суо показал ему шрамы сам. Сам рассказал, как лишился глаза. Ничего особенного, в общем-то – драка среди учеников, острый осколок бутылки, операция. И в самом шраме ничего особенного нет тоже, каким бы страшным не было его значение и влияние на жизнь – три рваных раны по веку, пустая глазница, неровные пучки ресниц. Суо не был некрасивым с ним – шрам был просто шрамом, со своей историей. Без него, быть может, Суо и не был бы Суо вовсе. То, что не убивает нас, делает нас сильнее, ха? Или как там говорилось… да неважно. Ладонь аккуратно скользит по щеке, гладит невесомо самыми кончиками пальцев скулу, касается шрама, начинающегося на сантиметр ниже края ресниц. Губы Суо вздрагивают, он выдыхает мягко во сне, опаляя запястье теплым дыханием. Харука замирает на пару секунд, подушечки пальцев греет теплом кожи. Но Суо не открывает глаз – видимо, ещё спит. Всё ещё спит, да. И всё ещё выглядит незнакомо-знакомо нежным, расслабленным, открытым – таким, каким бывает редко. Харука знает, что он и сам – далеко не открытая книга. Что о прошлом ему говорить не хочется – не хочется сейчас, но, может, когда-нибудь позже он будет готов. Он знает, что Суо будет ждать – также, как ждал он сам. Не возможности довериться, нет – Харука доверял Суо так, как только мог со всем грузом на своей душе. Нет, возможности… наверное, отпустить? Он смог перешагнуть своё прошлое и пойти дальше. Оно не тянуло его на дно, Харука смог, отрывая от себя прилипшие ошмётки гнилых слов, гадливых взглядов и болезненных ударов, открыться новому – чужому для него городу, ставшему таким близким, людям, которые стали почти семьёй (заменив тех людей, что семьёй никогда не были). Но оно, это прошлое, всё ещё жило глубоко внутри. Харука знал – рано или поздно он его отпустит совсем. Не сейчас. Но обязательно – потом. В Суо тоже было много чего из того, что он не хотел открывать. Его недоверие к людям пряталось за ширмой улыбок, насмешек и добродушных касаний, но дверь, которую он открывал перед людьми, заканчивалась глухой стеной прямо перед порогом. В нём было много невысказанной боли, подавленной ярости, с которой Харука сталкивался и сам. Но сейчас, когда он спал… когда выглядел не насмешливо-приветливым, а спокойным и расслабленным, открытым. Казалось, что сквозь толстые стены, которые он возвёл вокруг себя, пробивается что-то иное, пусть и размыто-знакомое – искреннее и живое. То, что это случится рано или поздно, Харука знал тоже. В таком городе, хах, это неизбежно. И… Харука много знал о любви, пусть раньше не испытывал её по отношению к себе. Это неизбежно, когда ты любишь. Дыхание Суо снова становится глубоким, размеренным, и Харука медленно уводит ладонь вниз, на шею. Указательным пальцем скользит по выступающим венам, обводит кадык. Как любопытный кот – с ним одноклассники его часто сравнивали. Харука обычно бесился, но сейчас, видимо, прозвище оправдывает. Сейчас некому уличить его в том, что он делает – Суо спит, а единственный свидетель – утреннее солнце, заглядывающее в окно – всегда безмолвно. Впрочем, солнце, наверное, много могло бы рассказать о любви. Оно много её видело. Взгляд сам собой спускается ниже, Харука слегка склоняет голову, щуря жёлтый глаз. Он, видимо, во сне снова украл всё одеяло – это было причиной шутливых жалоб Суо каждое утро из тех, что они проводили вместе. Правда, на сердитые предложения Харуки купить себе чёртово второе одеяло он только отмахивался, упорно забираясь под его собственное и довольно отжимая подушку. Да и вообще – обычно Суо спал в пижаме, застегнутый на все пуговицы, как девица на выданье из восемнадцатого века. Вчера вот только они немного… увлеклись ночью. Даже до душа идти было лень, пришлось воспользоваться влажными салфетками. Поэтому сейчас Суо лежал совершенно обнаженный, освещённый робкими лучиками солнца. Красивый-красивый, просто кошмар. Смотреть на Суо Харуке нравится. Неважно, где – в классе, когда он стоит у доски, отвечая на химии, на патруле, когда болтает с Нирэем и смотрит на него мягко-мягко. Когда сидит напротив за столиком в "Потосе", потягивая чай, когда стоит за его левым плечом на сходке "Бофурин" и крыша звенит от гула голосов. И сейчас, когда светлые лучики осторожно касаются его кожи, так легко, словно даже они боятся потревожить его сон. И Харука касается так же невесомо, когда обводит кончиками пальцев ключицы, ведёт подушечкой по центру груди, нанадолго замирая напротив сердца. Бьющегося ровно, размеренно – там, за переплетением мышц, костей и всех тех штук, которых Харука пропускает на уроке биологии, стучит сердце. Тук-тук. Как стук в дверь (или в стену). Если долго стучать – тебе обязательно откроют. Футон шуршит едва слышно, когда Харука подтягивается на локте. Он растягивает движения, чтобы не шуметь, чтобы не разбудить, не потревожить этот размытый момент, когда всё такое странно-тихое, искреннее и живое. Склоняется к Суо и касается губами его груди, аккуратно и нежно. Чёрно-белые пряди смешиваются, свисают по обе стороны лица, и, наверное, щекочут кожу, потому что Суо гладит его по руке, выдыхает едва слышно, и Харука замирает. Не потому, что Суо шевельнулся. Потому, что с его губ слетело тихое “Сакура”. Щеки снова заливаются краской. Харука поднимает голову, заглядывает в лицо Суо – но оно по-прежнему расслабленно и сонно. Спит – просто во сне болтает. Нашёл, блин, что говорить. Сам Суо поддразнивал Сакуру, что он порой во сне бормотал, как ненавидит овощи – Харука нифига ему не верил – но тут и не поддразнишь его, сам попадёшь впросак. Кожа у Суо мягкая, очень нежная. И пахнет всегда чем-то уютным – иногда мятой, иногда жасмином, иногда чабрецом – Харука знает и различает, они все теперь и у него на кухне по полкам попрятаны, вместе с чайным столиком и набором пузатых кружек. Может, у него по венам чай течёт – было бы неудивительно, сколько он его хлещет – но целовать его всегда было приятно. Выждав с пару секунд, Харука снова аккуратно прижимается губами – один раз, коротко, у сердца, чуть ускорившего бег, второй – у ключицы, третий – у подбородка. Касается уголка губ, отстраняется, снова заглядывая в лицо. Спит. Вымотался. А вчера выпендривался, всё его дразнил. Ладонь продолжает своё путешествие по телу, пальцы переплетаются с солнечными лучами, словно завязывают незримую золотую сеть вокруг грудной клетки, заключая в неё бьющееся сердце. Харука не стал бы держать Суо – ему незачем. Он знает, что тот итак не уйдёт. И он сам от него не уйдёт тоже. Потому что не за чем, потому что уверенность в человеке растёт вот оттуда, из груди, из переплетения мышц и костей. Ага, из сердца. Пальцы скользят ниже, по рельефу живота, где сухие мышцы чётко очерчены – ни единой капли жира, как записано в книжице Нирэя (но Нирэй-то не видел, что у Суо под одеждой, а Харука видел, трогал – и не раз). Ласкают каждый аккуратный кубик пресса, выделяющийся под кожей, тёплой и упругой. Харука задерживается на впадинке пупка – обводит её большим пальцем, будто рисует круг. Кожа здесь чуть тоньше, чувствительнее – Суо слегка вздрагивает, но не просыпается. Дальше – косые мышцы, тянущиеся к тазу. Красиво до дрожи, так, что каждый раз пересыхает во рту. Харука ведёт ладонью вдоль них, чувствуя, как под пальцами перекатываются мышцы. Бёдра, узкие, сильные. Он гладит их медленно, почти благоговейно, будто боится потревожить что-то большее, чем просто сон. И тут – запястье задевает что-то тёплое и влажное. Головка полувставшего члена. Харука замирает. Суо всё ещё спит, глубоко и ровно – только, разве что, губы приоткрылись чуть шире в тихих вздохах и зрачок мечется под закрытым веком. И у него стоит. Естественно – в их, блин, возрасте, после всего, что они ночью вытворяли… Но всё же. Суо спит. А Харука хочет большего. И… на самом деле, у них было что-то вроде… Разговора. С большой буквы, ага. Того самого, что бывает у всех парочек. Когда Харука, краснея, бледнея, но упрямо стискивая зубы, признался, что ему, вроде как, нравится, когда Суо его хвалит. А сам Суо обронил, словно ненароком, что ему нравится, когда Сакура не спрашивает разрешения, а действует, если ему хочется. И что он, мол, всегда только за – и сверкнул глазом так хитро и погано, что оставалось только краснеть. Харука провернул это только один раз – когда после обхода, на котором Суо бессовестно касался его каждые пять минут, бесцеремонно затащил его к себе домой и отдрочил прямо в коридоре, затыкая болтливый рот своим языком. И, ну… здесь, получается, та же ситуация, правильно? Почти. Что-то вроде. Спрашивать совета у гугла как-то поздновато – у Суо стоит, а Харука хочет к нему притронуться. И он касается – аккуратно обхватывает ладонью ствол, не отрывая взгляда от лица Суо. Ловит хоть малейший знак, что что-то не так – в изломе бровей, в уголках губ, в прищуре глаза. Но Суо лишь мычит что-то во сне и легко покачивает бёдрами. И Харука отпускает себя. Движения его плавные, медленные, почти медитативные. Смазки не хватает, но если он потянется за ней, точно Суо разбудит, она где-то под футоном над его головой, а будить его не хочется, совсем. Хочется продлить этот момент, хочется смотреть неотрывно в лицо Суо, склонившись низко-низко, любоваться – так, как он позволяет редко. Ладонь скользит вверх, к головке, обводит её большим пальцем, чувствуя, как под кожей пульсирует кровь. Вниз – к основанию, провернуть запястье, сжать чуть крепче, как, он знает, Суо очень нравится. С губ Суо срывается протяжный вздох. Его грудь вздрагивает. — Харука… — бормочет он в полусне. Как приглашение. Просьба продолжить. Харука наклоняется и целует Суо в плечо. Ведёт по нему губами, полуприкрыв глаза – так, на границе длинных чёрно-белых ресниц, на границе сна и яви, кажется, что мгновение длится немножко дольше. Всё размывается перед глазами, картинка течёт солнечным светом, из которого сейчас, кажется, сплетён Суо, заключённый в ту самую клетку, в которую он посадил себя сам – и из которой он сам же обязательно выйдет. Второй и третий поцелуи опускаются на ключицы. Четвертый – у основания шеи. Харука чувствует, как под бледной кожей учащается пульс, как дыхание Суо становится прерывистым, как бёдра начинают двигаться в такт его ладони. И тогда он ускоряет движения. Сжимает чуть сильнее, проворачивает запястье, проводит большим пальцем по щели, собирая прозрачную каплю. И Суо стонет – хрипло, ещё совсем сонно. Его пальцы впиваются в простыню, ногти царапают ткань. Он всё ещё не открывает глаз, но тело его говорит всё, что нужно. — Сакура… — выдыхает он, и в этом имени – его имени – заключено всё. Харука не отвечает. Просто целует его снова – в шею, в ямочку над верхней губой, в уголок глаза, прямо у шрамов. И двигает ладонью, пока Суо не выгибается дугой, пока его дыхание не сбивается в короткий, прерывистый всхлип, пока сперма не брызжет в ладонь. Харука смотрит на неё заворожённо. И, подчиняясь какому-то инстинкту, подносит руку ко рту и слизывает сперму протяжным движением языка. Ничего необычного – сколько раз он у Суо отсасывал. И всё же… как будто бы немного по-другому. — Какое замечательное пожелание доброго утра. Харука взвивается потревоженным котом – Суо смотрит с ехидцей прямо на него и во взгляде его нет ни единой капли сна. А ещё – в его взгляде нет осуждения или неприязни, он расслаблен. И, кажется, немного смущён – скулы подёрнуты неярким румянцем. Но, может, это совсем не от смущения – читать его Харуке до сих пор удавалось через раз, с переменным успехом. — Ах, Сакура-кун, — продолжает Суо, слегка сдвигаясь на подушке так, чтобы тёмные пряди челки закрыли покалеченный глаз. Солнце продолжает танцевать на его плечах и груди, плетёт свои узоры. — На тебя плохо влияет общение с одним рыжеволосым одноклассником. — Т-ты не спишь! Давно?! — обвиняюще вспыхивает Харука, чувствуя, как полыхают уши. И от того, что Суо застукал его, и от того, как он смотрит. И от… от всего, блин! Хотя, по-хорошему, Суо бы возмущаться, но тот выглядит неприлично-довольным. А значит – они в норме. — И… что вообще? При чем тут Цугэйра? — Ну как… — тянет Суо, изгибая губы в пакостной улыбке. — Вот, на протеины перешел. Хотя… — качнувшись к Сакуре, Суо перехватывает его за запястье. Гибко тянется вперед, ведёт языком по ладони, слизывая остатки собственной спермы. — Не так уж и дурно. Неплохая диета. Хотя я бы предпочел нормальный завт… И, что ж, если Суо Хаято с самого утра получает подушкой по своему красивому лицу – Харука уверен, что это целиком и полностью его вина.