Дом сирот Эдема

Передо мной замерло неподвижное, почти черное озеро. Вода настолько чистая, что в её темной глади, как в зеркале, отражается хмурое небо и мое лицо — с вытянутым овалом, густыми бровями естественной формы, миндалевидными глазами с выраженным двойным веком, прямым носом и высокой переносицей, пухлыми губами с ярко очерченным «луком Купидона». Вдруг отражение меняется: лицо напрягается, становясь суровее. Мне больше не хочется смотреть на себя. Ловким движением подтянув рюкзак, я набрасываю его на плечи и направляюсь по холмистым тропам, поросшим бархатистым мхом. Эти дороги я знаю наизусть. Сюда никогда не пробиваются прямые лучи — лишь рассеянные, которые, преодолевая плотный полог из еловых и пихтовых лап, заставляют танцевать мириады золотистых пылинок. На одном из деревьев мелькает красный крест. Часы показывают, что скоро полдник, и мне нужно возвращаться, пока не заметили моего отсутствия. Я быстрыми шагами преодолеваю оставшееся расстояние и прикасаюсь к отметине. Пальцы пачкаются о нечто, похожее на кровь. Сердце начинает бить чечетку; я нервно вытираю ладонь о толстовку и, уже собираясь уходить, замечаю под камнем что-то белое — будто уголок бумаги. Сдвинув валун, я нахожу конверт. Сзади раздается предательский хруст ветки. Я резко оборачиваюсь. Позади неловко стоит Тэхён, одаривая меня своей знаменитой квадратной улыбкой. Я улыбаюсь в ответ, стараясь быть естественным, и быстрым движением убираю конверт в задний карман рюкзака. — Что ты здесь делаешь? — спрашивает он, подходя ближе. Мне не хочется рассказывать о находке, и я, просто взяв его под руку, увожу за собой. — Ничего особенного. Мы опаздываем на полдник. Опять разрисовывал дома? Я смотрю ему в лицо и не вижу ни капли раскаяния. Хотя он и попал сюда из-за своего своеобразного хобби, это его ничуть не остановило. Тэхён часто сбегал из приюта с баллончиками краски в маленькую деревушку по соседству, оставляя рисунки на стенах домов в их отсутствие. Если хозяева там вообще были. Мы ни разу не видели других людей — ни в домах, ни в лесу. До приюта — рукой подать. У входа нас встречают Анежка Новакова, Далибора и Жанна. Они о чем-то оживленно беседовали, но их улыбки гаснут, когда они замечают нас. — Чимин, Тэхён, скорее! Никого из ребят не встречали по дороге? — тревожно интересуется Анежка, заглядывая нам за спины. Ее волнение понятно. Скоро закат, а в это время нам строго запрещено покидать территорию. Я оборачиваюсь, чтобы проверить, нет ли кого вдали, и вижу высокий силуэт с широкими плечами, движущийся медленной, уверенной походкой. Это Сокджин. Я узнаю его по привычке подбрасывать монеты, которые он находит в лесу. Не дожидаясь, пока он подойдет, я захожу внутрь и поднимаюсь по лестнице, по пути замечая Берту. Та самая девочка со шпионскими повадками, как в шутку называет ее Олди, наш повар. В комнате — только переодевающийся Тэхён. Меня поселили с двумя парнями, и оба — еще те персонажи. Бунтарь Тэхён, обожающий граффити, и Чонгук — защитник всех и вся. Скорее всего, он сейчас «проверяет границы» или рубит дрова. Впрочем, меня это мало волнует. Хочется смыть с себя дневную пыль и переодеться, но тогда я опоздаю на полдник и получу взбучку от Олди. Скинув рюкзак на пол, я задвигаю его ногой под кровать и жду, когда Тэхён выйдет. Оставшись один, я наконец могу снять толстовку и надеть домашнюю футболку с принтом Marvel. В этот момент заходит Чонгук. Мы молча здороваемся кивками, и я решаю не менять штаны. Столовая расположена слева от главного зала, рядом со стойкой администратора. Помещение с потолочным люком, несколькими столами и двумя очередями перед стеклянной стеной, за которой виднеется кухня. Сироты получают здесь свою порцию еды. Я встаю в очередь за Снежаной, русской девочкой, и Хосоком, который улыбчиво пожимает мне руку, словно мы не виделись несколько часов. Рядом, в параллельной очереди, на одном уровне со мной стоит Юнги. Я чувствую, как сердце начинает биться чаще, а ладони — влажнуть. Он получает свою порцию быстрее и устраивается в углу за одиноким столиком. Подходит моя очередь. — Пирог или булочку с повидлом? — не глядя на меня, бубнит Олди. — Булочку, — отвечаю я. Он протягивает мне небольшой пакет, и я не могу сдержать улыбки. У нас с ним есть договоренность. Поскольку пропускать прием пищи нельзя, я придумал маленькую хитрость: на полдник Олди кладет мне в пакет пару яблок вместо обычной выпечки. — Покажи-ка пакет, Пак Чимин. Сзади, словно скала, возникает Вацлав Горак — широкоплечий мужчина, чье тело хранит следы былой силы, теперь скрытой под строгим костюмом-тройкой из потертого твида. Его лицо напоминает рельефную карту, испещренную глубокими морщинами. Волосы — густая, коротко стриженная седая щетка. Глаза — светло-серые, холодные и пронзительные, как зимнее небо. Они видят все и сразу. Его крупные руки с узловатыми пальцами и шрамами на костяшках — немое напоминание о прошлом, о котором он не распространяется. Уши мгновенно покрываются предательскими пятнами. Я пристыжено опускаю взгляд, судорожно сжимая пакет в руке. Гул голосов в столовой стихает, и я чувствую на себе десятки любопытных взглядов. Это куда неприятнее, чем я предполагал. Вацлав выхватывает пакет и заглядывает внутрь. Мне даже не нужно смотреть на него, чтобы знать: он разочарован и рассержен. Директор всегда педантично заботился о нас, он скрупулезно рассчитывает, сколько провизии нужно, чтобы никто не голодал. И ему не понять, почему ребенок добровольно отказывается от еды, когда у него есть все. Неожиданно между мной и директором возникает хрупкая спина. Полная противоположность Вацлаву. Анежка, с тонкими чертами лица и теплыми, как мед, глазами. Ее длинные вьющиеся волосы цвета пшеницы собраны в небрежный пучок, откуда вечно выбиваются непослушные пряди. От нее всегда пахнет свежей выпечкой и уютом. Анежка — живое сердце «Эдема». Она пришла сюда по зову души, веря, что любовью и теплом можно исцелить любую рану. Для детей она — старшая сестра и друг, готовая тихонько нарушить мелкие правила: разрешить засидеться с книгой или добавить в чай лишнюю ложку меда. — Вацлав Горак, давайте не будем! — вступается она, выдерживая его негодующий взгляд. Директор ничего не отвечает, лишь многозначительно смотрит на Олди. Тот понимает его без слов и молча протягивает тарелку с булочкой, которую Вацлав передает Анежке. — Я хочу видеть эту тарелку пустой. Она поворачивается ко мне, и во взгляде ее светятся забота и легкая жалость. Я все понимаю и безропотно забираю тарелку, стараясь не смотреть на ее содержимое. Я медленно обвожу взглядом столовую, размышляя, куда бы присесть, делая вид, что у меня есть выбор. Будь я чуть смелее, то, не задумываясь, сел бы к Юнги. Может, даже смог бы заговорить. Сказать что-то простое: «Эй, Юнги, можно я сяду рядом?» или «Привет, Юнги. Как дела?». Но не сегодня. В итоге я опускаюсь за стол к Чонгуку, Хосоку и Далиборе. Они молча едят пирог, испеченный Анежкой, и эта тишина становится невыносимой. Я делаю первый укус. Проглатываю без проблем. — Чонгук-а, где ты сегодня пропадал? — первой нарушает молчание Далибора, отламывая кусок пирога. — Забрался на холм, осмотреться, — прожевывает он и продолжает: — Внизу увидел ферму, похоже, она давно заброшена. Я делаю второй укус. Пока все в порядке. — Неудивительно. Мы же ни разу не видели никого из деревни. Может, они все давно уехали. — Это маловероятно, — вступаю я в разговор. — Во всех домах вещи на местах, двери заперты. Скорее, мы приходим, когда никого нет. Может, они уезжают на работу. Ты ведь не ходил туда? Третий укус. Внутри все тяжелеет. Я смотрю на Чонгука, сидящего напротив. В его темных, оленьих глазах зажигается знакомый мне азартный огонек, адресованный лично мне. — А что, волнуешься за меня? — с легкой ухмылкой бросает он. Четвертый укус — и я понимаю, как жестоко ошибался. Содержимое желудка подступает к горлу. Я вскакиваю, словно обжегшись, опрокидывая стул. Грохот привлекает всеобщее внимание, но сейчас это неважно. Я бегу, что есть сил, изо всех сил сдерживая рвотные позывы. Врываюсь в раздевалку — безоконное помещение на первом этаже с душевыми, раковинами и кабинками для переодевания. Сижу на полу, обняв холодный унитаз, и чувствую, как кто-то нежно касается моей спины. Это Анежка. Она успокаивающе гладит меня по голове, помогает умыться и, обняв, поднимается со мной по скрипучей винтовой лестнице. Она укладывает меня в кровать, заботливо укрывает одеялом и тихо напевает песню на чешском. Я не понимаю всех слов, но ее голос действует как колыбельная. Глаза сами закрываются. Я ожидаю, что меня разбудят на ужин или хотя бы шум ребят, но этого не происходит. Просыпаюсь сам — по ощущениям, уже глубокой ночью. В комнате стоит кромешная тьма, и лишь слышно, как сопит Чонгук на своей кровати, которая располагается между мной и Тэхёном — посередине. Мучимый жаждой, я поднимаюсь, нащупываю тапочки и выхожу из комнаты, стараясь минимизировать скрип двери. Лестница скрипит не меньше, но, кажется, все крепко спят. На всякий случай в коридорах оставляют ночной свет. Таковы правила. Но обычно все дети спят без задних ног. На кухне я застаю Олди, склонившегося над толстой книгой. Казалось бы, он должен удивиться моему ночному визиту, но он абсолютно спокоен. — Выспался, малец? — обращается ко мне Олдржих, поднимаясь с места. Он заходит на кухню и возвращается с тем самым черным пакетом. — Кажется, да. Я смотрю на него с благодарностью, пока не замечаю очертания содержимого. Любопытство берет верх, и я заглядываю внутрь. Олди положил туда два яблока, два банана и шоколадку "Studentská". Я в изумлении. Где он только ее раздобыл? Вопрос так и остается неозвученным — это было бы неприлично. Я хочу просто сказать «спасибо», но он уже снова погружен в чтение. С облегчением вздохнув, я возвращаюсь в комнату. Забрасываю пакет в рюкзак как можно тише и натыкаюсь на конверт, найденный вечером. Решаю пройти в библиотеку — там есть свет, и никто не помешает. Конверт пуст и отличается от тех, что приносит почтальон. Я все же вскрываю его и замираю: внутри фотография. На ней — Джунсон, мой первый воспитатель. Его улыбка навсегда осталась шрамом на моем сердце — такая она была обворожительная и успокаивающая. Его светло-голубые глаза с опущенными вниз внешними уголками придавали взгляду меланхолию. Стоило посмотреть на него — и мир вокруг будто вставал на свои места. Его уход стал ударом для всех. Особенно для Анежки — это было заметно невооруженным глазом. Он исчез так внезапно, что Вацлав Горак даже написал заявление в полицию. Но в тот же вечер почтальон принес письмо, подписанное Джунсоном. Тот писал, что нашел свою любовь в деревне и счастлив, чтобы мы не беспокоились и не искали его. Мне было трудно поверить, что он мог так просто нас бросить. И не только мне. До зарплаты оставалось пару дней — он мог бы дождаться ее и уволиться по правилам. Но не стал. Я снова задумчиво смотрю на фотографию, вертя ее в руках. Снимок будто сделан недавно. Позади Джунсона — здание, очень похожее по описанию на ту самую ферму, о которой говорил Чонгук. Решено. После обеда я обязательно пойду к тому холму и найду эту ферму. Времени должно хватить. Даже если я пропущу полдник, все решат, что я просто не хочу повторения сегодняшнего унижения. Вацлав Горак, конечно, будет недоволен, но мне ничего не остается — пусть попробует меня понять.