Дом сирот Эдема

Я просыпаюсь от чужого шёпота. Прямо под ухом — два голоса, они о чём-то спорят, но я продолжаю притворяться спящим, чтобы разобраться, в чём дело. — Разбуди его! Ему нужно в душ, от него воняет, — зло шипит русская девчонка. — Но… но… — Далибора прижимает указательный пальчик к губам, задумчиво склоняя голову, — возможно, он просто не выспался… Их прерывают чьи-то шаги. В дверном проёме появляется кто-то ещё. Тяжёлыми ступнями он надвигается на меня — и я чувствую чужие руки на своём теле. Дольше притворяться я не могу. — Чонгук, что ты делаешь? Поставь меня обратно! Открыв глаза, первым делом я встречаюсь с оленьим взглядом. Я ощущаю, как перекатываются его мышцы под кожей, как напрягаются руки, удерживая меня. Он молчит. Лишь выходит из библиотеки и несёт меня в правое крыло, к раздевалке. — Он больше не может ходить? Слева раздаётся голос с хрипотцой — я узнаю его из тысячи. Мои щёки заливает румянец. Конечно, вчера он тоже был в столовой. Всё видел. Чонгук не спешит отпускать меня на пол, и это начинает злить. — Юнги, тебя так заботит Чимин? Что-то раньше я такого не замечал. Я краснею ещё сильнее, тону в воспоминаниях. Когда я только попал в приют, первым, с кем попытался подружиться, был угрюмый Юнги. Все дети всегда сторонились его, лишний раз не беспокоили. Но только не неусидчивый Чимин. Разве я мог не выделиться? Не попытать счастья? — Юнги-и-и! Посмотри на меня. — Я замолкаю, жду, когда он поднимет взгляд. — Я был в саду с Джунсоном. Смотри, что мы сделали. Я достаю из-за спины два венка из полевых цветов. Кое-где неловко торчат ромашки, выбиваясь из круга. Это мой первый венок. Второй сделал Джунсон для меня, а я сплёл для Юнги. Воспитатель сказал: так я могу выразить благодарность за то, что он тратит на меня своё время вместо того, чтобы сидеть за старым компьютером в библиотеке. — Что это? — бесчувственно спрашивает мальчик, глядя нечитаемо. — На нём ползают жуки. Мои глаза становятся по пять копеек. Венки падают на пол и разбиваются. Юнги уходит, не сказав ни слова. А я сажусь рядом с рассыпавшимися цветами. Никаких жуков. Глаза застилают слёзы обиды. Я хмыкаю носом, вытираю щёки — они становятся красными. — Чимини, ты плачешь? Рядом садится Чонгук, смотрит большими круглыми глазами. Крепко обнимает, гладит по спине. Мы одногодки, но кажется, будто он намного старше. В отличие от меня, он верил, что его родители живы. У меня же не осталось и капли надежды. ДТП на главной дороге, когда они ехали в свою маленькую кафешку. А родители Чонгука были знаменитыми спортсменами-альпинистами. Он сам рассказывал. Пропали без вести в Альпах во время восхождения. Чонгук ждал их несколько месяцев, пока его не определили к нам. — Чонгук, поставь, — тихо говорю я. На этот раз он слушается. Я бросаю короткое «спасибо» и прохожу в раздевалку мимо Юнги. Мне кажется, он испепеляет мне спину взглядом. Или просто чудится. Сбрасываю одежду, как змея — чешую, и захожу в душевую кабинку. Холодная вода стекает по волосам, лицу, телу. Мурашки бегут по коже, но я не включаю тёплую. — Чимин, где ты ночевал? Утром тебя не было в комнате. В соседней кабинке — Тэхён. Меня успокаивает, что стены душевой непрозрачные: иначе единственный способ расслабиться стал бы пыткой. — Уснул в библиотеке. Кстати, сколько времени? — пытаюсь перевести тему, хотя сейчас мне хочется совсем не этого. Сейчас мне хочется в лес. Туда, где никого. Только птицы и шум листвы. В приюте не громко, но и не тихо. Здесь повсюду глаза и уши — Берта и Магдалина. В проёме появляется Анежка, сообщает, что пора на завтрак. Я остаюсь стоять в последней кабинке, пока другие дети не уходят. Наступает тишина. Выглянув, убеждаюсь, что никого нет, и подхожу к шкафчику со своим именем. Там висит форма для уроков: чёрные отутюженные брюки и водолазка с эмблемой приюта. В тёплые месяцы брюки заменяют шорты до колен, у девочек — юбки. Вместо водолазки разрешают пастельные футболки и рубашки — их вместе с обувью и бельём выделяет чешско-корейский фонд. Когда натягиваю брюки, приходится потрудиться, чтобы влезло одно место. Пуговица с молнией наконец застёгиваются, и сбоку раздаётся чей-то наигранный кашель. От испуга я оборачиваюсь и вижу Ким Намджуна — полностью одетого, с самодовольным лицом. — Чимин, ел бы ты поменьше, — замечает он. — В следующий раз орешек может и вовсе не влезть. Я пропускаю его слова мимо ушей, делая вид, что не задело. Одевшись, сразу выхожу из раздевалки и двигаюсь к столовой. Сегодня на столах накрыто. Один — для воспитателей, пахнет ароматным кофе. Три — для детей. Появляется шанс сесть с Юнги: он за одним столом с Тэхёном и Сокджином. Но под испепеляющим взглядом Чонгука я сдаюсь и сажусь рядом с ним. В столовой тихо, даже когда приходит опоздавший на пятнадцать минут Намджун. Вацлав прощает ему такие выходки — почему именно ему, никто не знает. Мне удаётся съесть тварожниковку и запить чёрным несладким чаем. Я всегда ем медленно и как можно меньше, но так, чтобы никто не заметил. Когда я доедаю творожную булочку, Чонгук кладёт в мою тарелку ещё одну — маковую. Я вопросительно смотрю на него. — Олдржих сегодня приготовил их особенно вкусно. Попробуй, — велит Чонгук, даже не глядя на меня. Далибора тихонько хихикает, прикрывая рот ладошкой, и смотрит на Хосока. Тот улыбается ей в ответ, подливает в кружку чай и подмигивает. Пока Анежка настраивает интерактивную доску, мы готовимся к уроку. Я достаю из шкафчика внутри стола тетрадь по чешскому и замечаю сбоку фотографию. Беру её в руку, не вынимая до конца, — на снимке я стою возле дерева. Того самого, с кровавым крестом. — Что там у тебя? — Чонгук пытается разглядеть. В этот момент Анежка Новакова подключается к звонку с Маркетой Гайек. Сегодня та выглядит ещё уставшей. Голос спокоен, но в нём слышна усталость. На доске — презентация полностью на чешском: картинки со знаками «не входить», «опасно», «не курить». — Какие знаки могли бы висеть у вас в приюте? — обращается учительница к сиротам. — Далибора, нарисуешь нам их? — Та кивает. — Старшая группа, задание сложнее. Найдите в доступных источниках отрывок из любой книги и опишите его чувства и последствия, используя сослагательное наклонение. До конца дня отправьте мне письменно на почту. Старшая группа часто работает самостоятельно, письменно. Если нужна помощь — обращаются к воспитателям. Далибора одна в младшей группе, поэтому ей задания дают проще. С остальными девочками проводят устные занятия. — Po setmění je východ zakázán, — уверенно говорит Берта Земан. — Отлично. Почему после наступления темноты нельзя выходить? — Наверное, потому что ночью может быть опасно, — скептично отвечает Снежана Бестужева. — Но здесь же нет других людей, — тихо произносит Жанна. — Какая опасность? — Глупая девчонка, — роняет Бестужева. — Например, дикие звери, — вмешивается Анежка Новакова, чтобы сгладить углы. — В темноте легко не заметить препятствие, можно получить травму. Проходит ещё два урока. Приунывшие дети лениво бредут в свои комнаты, всё ещё обсуждая случившееся в конференц-зале. Магдалина идёт позади всех, склонив голову — это не укрывается от моего взгляда. Отстав от остальных, я тихо ступаю рядом с ней, не зная, что сказать и с чего начать. — Ты чем-то расстроена? — Принесёшь сегодня яблок? — легко переводит тему она, глядя на меня опечаленными глазами. — Или ты больше не будешь приходить? Похоже, она говорит о том случае во время прошлого полдника. Её правда волнует: то ли то, что я перестану приходить, то ли что не смогу приносить яблоки? — Я приду сегодня после ужина. Магдалина улыбается краешками губ. Глаза загораются, будто она уже предвкушает вкус фрукта или новую историю из своего красивого блокнота. Комната Магдалины, которую она делит с тихоней, самая первая. Моя — посередине. Тэхён с Чонгуком вовсю гадают, что будет на обед. Умственная деятельность даётся им тяжело. — Чимин, отнеси вещи в прачечную, — небрежно бросает Тэхён, кивая на кучу грязной одежды. Я молчу. Переодевшись в свободное, беру ту самую кучку и на секунду бросаю взгляд на Чона — он смотрит в ответ. Как обычно, когда я прихожу в столовую, большинство мест уже занято. К моему удивлению, привычное место в последние дни занимает Тэхён. Я решаю не заострять на этом внимания и смотрю на сегодняшнее расписание. Вацлава в столовой нет — он редко обедает с нами. Сегодня я довольствуюсь густым бульоном с лапшой, без основного блюда. Я сажусь за одинокий стол в углу, где обычно сидит Юнги. Сегодня он предпочёл компанию Сокджина и Намджуна. Мне не хочется об этом думать и ранить своё сердце. Нужно сосредоточиться на поисках фермы и её исследовании. Выпив чуть больше половины, я чувствую тошноту. Ком встаёт в горле, не давая глотать. Я пытаюсь сосредоточиться на дыхании, но легче не становится. На моё плечо ложится тяжёлая рука — я вздрагиваю. — Ты побледнел, Чимин. — Голос сверху звучит властно. — Оставь, если не можешь. Чтобы избежать ненавистного мне момента, я слушаюсь Вацлава и не продолжаю есть. Взамен он велит мне мыть посуду и убирать со столов — благодаря труду Олдржиха. Я не спорю: эта цена кажется мне достойной. В 13:22 кухня блестит. Я поднимаюсь за рюкзаком и застаю в комнате Чонгука. Разговаривать с ним нет никакого желания, я спешу уйти, но он преграждает путь. — Куда ты? — невинно спрашивает Чон, как ни в чём не бывало. — Тебя это не касается! Получается громче, чем я ожидал. Но этого хватает, чтобы он удивился и расслабил хватку, — я проскальзываю мимо. За дверью недалеко проходит Юнги. Он оборачивается на крик. Мы смотрим друг на друга несколько секунд, пока не выходит Чонгук и не пытается схватить меня за руку. Я бегу уже минут двадцать. Лёгкие горят, но уши улавливают чужой бег следом. Мы петляем по неразборчивому лесу, пока мне наконец не удаётся вырваться, оставляя парня одного. Передо мной — ферма, заросшая репейником и чертополохом. Ржавые остатки ворот валяются на земле, будто их повалил ураган десятилетней давности. Как мы раньше не замечали это место? Может, Джунсон приходил сюда, когда ему нужно было побыть одному, — и мы просто не знали. Я подбираюсь ближе. Деревья здесь разрослись, мрачно нависая над крышей, медленно разламывая фундамент. Воздух спёртый, пахнет плесенью, пылью и тленом. Кое-где доски отломаны, зияют проёмы, куда могут проникать животные. Я даже не представляю, что ищу здесь. Может, напоминание о своём первом воспитателе? Или гонюсь за забытыми ощущениями? Я плохо верю в то, что Джунсон жив. Но думать о том, что с ним могло случиться, — выше моих сил. Копать здесь нечего. Я поворачиваю к выходу, но краем уха слышу чужие шаги. Возможно, Чонгук нашёл меня. Оборачиваюсь и вижу, как кто-то пролезает сквозь дыру в стене. Меня охватывает страх. Чонгук бы так не сделал. Сердце бешено колотится. Я встаю как вкопанный, не зная, что делать. Выбежать и броситься прочь, рискуя столкнуться с незнакомцем? Или переждать внутри? Моим планам не суждено сбыться. От волнения темнеет в глазах, ноги подкашиваются, и я падаю на колени.