Нет, я человек

      Все началось с этого проклятого отпуска и аномальной, нечеловеческой жары. Я до сих пор помню, как по телевизору какие-то ученые, с серьезными лицами, бубнили про рекордные температуры и глобальное потепление. Мы, как всегда, отмахивались. Ну, подумаешь, очередной конец света. Человечество столько раз предрекало себе гибель, что это стало уже чем-то вроде плохой шутки. Мы ведь мастера по части игнорирования очевидного, правда?       Что ж, похоже, в этот раз мы действительно все проебали.       Сначала пришли лесные пожары. Не обычные, а какие-то ядовитые, с едким дымом, от которого на коже выступали странные ожоги, похожие на фигурные узоры. Люди умирали не столько от огня, сколько от чего-то... чего-то неизвестного. А потом все действительно началось. Преступность взлетела до небес, но это была не та, привычная преступная хуйня. Это была какая-то молчаливая, иррациональная жестокость. Люди нападали на соседей, на друзей. А те, кто пытался докопаться до сути, найти логику в этом хаосе, просто исчезали. Бесследно. Будто их не существовало.       Так что, да. Все началось с конца света. Настоящего.       Я всегда гордился своим рациональным мышлением. Но то, во что превратился мир за те несколько дней, что мы с Айком отсутствовали... Это невозможно было объяснить логикой. Это можно было только чувствовать — тихим, леденящим душу ужасом, который сжимал внутренности в тугой комок. А снаружи я не мог вымолвить ни слова. Потому что, когда наш автобус наконец-то добрался до окраин Саус Парка, и мы с младшим братом вышли на знакомую улицу, перед нами открылось нечто, что могло быть чем угодно — постапокалиптическим фильмом, инопланетным пейзажем, адом — но только не нашим родным городом.       Воздух был густым и горьким, пахло гарью и чем-то еще, сладковатым и неприятным. На некоторых домах зияли выбитые окна, кое-где на асфальте темнели пятна, в которых я не хотел узнавать кровь. Но самыми жуткими были не разрушения. Самое жуткое — это тишина. Ни детского смеха, ни далеких гудков машин. Только тишина, гуляющая по пустым улицам. Так тихо, что слышно тревожный стук собственного сердца. И иногда завывающий собачий хор.       Я почувствовал, как Айк прижался ко мне, его маленькая рука вцепилась в мою куртку. «Кайл?» — его голос был тонким и испуганным. — «Где все? Где мама с папой?» Я сглотнул комок в горле и сжал его руку в ответ, слишком сильно, но он не жаловался. «Не знаю, Айк. Но мы сейчас все выясним. Доберемся до дома».       Дом. Это слово стало моей мантрой. Там будет безопасно. Там будут родители. Там будет ответ. Мы шли, прижимаясь к стенам, я постоянно оглядывался, чувствуя на себе чей-то невидимый взгляд. Каждая тень казалась враждебной. Айку несомненно было намного страшнее.       И вот он, наш дом. Снаружи казался нетронутым. Занавески на окнах гостиной были спущены, как и всегда, когда нас не было. Сердце заколотилось с новой силой — от надежды, которая была страшнее отчаяния. Я вставил ключ в замок. Скрипнула дверь. Запах ударил в нос — не привычный аромат маминой готовки, а запах пыли, затхлости и той самой, сладковатой химической гари, что висела над городом.       — Мама? Папа? — мой голос прозвучал громко и неуместно в гнетущей тишине прихожей.       Но никто не ответил.              В доме царил беспорядок. Стул был опрокинут, на полу валялась разбитая ваза, комод в прихожей стоял с выдвинутыми и перерытыми ящиками. Но не это заставило меня застыть на пороге.       На столе в гостиной лежал листок бумаги, придавленный пустой кружкой. Я подошел ближе, Айк следовал за мной. Это было официальное уведомление. Штамп «КЧС» — Комиссия по Чрезвычайным Ситуациям. Крупными буквами: «УВЕДОМЛЕНИЕ О КАРАНТИНЕ». А ниже, в графе «Причина», безликим шрифтом: «У контактных лиц выявлены признаки гостефикации. Подлежат немедленной изоляции». Гостефикации. Это слово я слышал в последних новостях, перед тем как связь окончательно пропала. Его произносили с опаской. Никто толком не знал, что оно значит. Но теперь оно висело в воздухе моего дома, касалось моих родителей.       Их забрали. Пока мы с Айком были в безопасности в своем отпускном мирке, их забрали.       Я опустился на диван, не в силах оторвать взгляд от этой бумаги. Весь мир сузился до этого листка и до тихого всхлипывания Айка, который смотрел на меня, ища объяснений, защиты, надежды.       А у меня не было для него ничего. Кроме осознания одной, простой и страшной истины. Теперь мы одни. И выживать нам предстоит только вдвоем.