Нет, я человек

      Тишина в доме была густой и тяжёлой. Она давила на уши после того, как мы с Айком перестали говорить. Обсуждать больше было нечего. Все факты лежали перед нами, холодные и неоспоримые.       Я стоял у окна в гостиной, раздвинув край занавески ровно настолько, чтобы видеть отрезок нашей улицы. Пустынная дорога, покосившийся почтовый ящик у соседей, неестественно тёмные окна напротив. Ни людей, ни жизни. Только ветер гонял по асфальту обёртку от шоколадного батончика, и этот мелкий, никому не нужный мусор казался единственным напоминанием о том, что когда-то здесь был мир.       — Они придут за нами? — тихий голос Айка прозвучал прямо у меня за спиной.       Я вздрогнул, не оборачиваясь.       — Кто?       — Те, кто забрал маму и папу.       «Да».       —Нет, — солгал я. Дыхание Айка затихло в тревоге. Вряд ли он мне поверил — Они не знают, что мы здесь. Мы должны вести себя тихо.       — А если... если они уже не наши мама и папа? Если они... ну...       Главный вопрос, который сверлил и мою голову. Гостефикация. Что это? Болезнь? Одержимость? Что она сделала с нашими родителями? И что сделали они, забрав их? Мысль о том, что где-то там, за колючей проволокой карантинной зоны, ходят люди с лицами родителей, но без их воспоминаний, их любви... от неё по спине побежали мурашки.       — Сейчас неважно, что с ними.       Я обернулся к брату. Он сидел на диване, поджав ноги, и смотрел на меня широко раскрытыми глазами. В них читался не детский страх, которого я ожидал, а взрослое, отточенное понимание катастрофы. Я продолжил, зная что он думает о том же.       — Важно то, что мы с тобой вдвоём. И мы должны продержаться.       Солнце садилось, окрашивая небо в грязные тона. Раньше закат казался более живым... С наступлением темноты всё должно было измениться. Мы оба это чувствовали.       Мы спрятались в самую дальнюю комнату — комнату родителей. В ней больше места для двоих, чем в моей или комнате Айка. Мы закрыли окна и, на всякий случай, я прибил шторы краями к стене, а в середине скрепил их *я забыл название*. Я притащил сюда одеяло из своей комнаты и все бутылки с водой, что нашёл на кухне. Наша крепость внутри крепости.       — Итак. План.       Я сел напротив Айка, стараясь говорить твёрдо, как старший брат. Как лидер. Мне казалось, что кто-то должен был им стать. Уверен, что Айк не меньше подошёл бы на эту роль, он, хоть и ребенок, но умнее некоторых взрослых. Но ключевое здесь то, что он ребенок. Должно же у ребенка остаться его детство? Это вообще возможно в современных реалиях?       — Все двери и окна на замках. Мы проверили. Шторы не открывать одному. Свет не включать. Воду из-под крана не пить — будем использовать то, что осталось в бутылках. Еду будем экономить.       Айк кивнул, впитывая каждое слово как инструкцию к спасению.       — И самое главное правило. Айк, — специально выделив его имя, я посмотрел ему прямо в глаза, чтобы он понял всю серьёзность. — Если ночью кто-то постучится в дверь... какой бы голос мы ни услышали, ребёнок, женщина, старик... мы НЕ открываем. Ни за что. Ты меня понял?       — Но что, если им нужна помощь? — в его голосе прозвучала та самая, ещё не до конца убитая, детская жалость. Он все равно ребенок.       — Им уже ничем не поможешь.       В моих собственных ушах это прозвучало слишком жестоко. Будет ли жестокость нашей ценой за выживание? Тело само двинулось к брату и я сел рядом с ним. Его маленькая руки легла поверх моей. Следующие слова давались тяжело.       — Ты и я.. Мы должны помогать сами себе. Мы не можем рисковать. — Я сглотнул поступающий страх. — Понимаешь?       Он снова кивнул, на этот раз медленнее, подавленный мыслями в голове. Мир, в котором нельзя помочь плачущему ребёнку, был тем миром, в котором нам приходится жить.       Когда последние лучи солнца угасли, дом погрузился в кромешную тьму. Я не мог увидеть даже своих собственных рук. Но я чувствовал руку Айка в своей и это успокаивало нас обоих.       Я сидел, прислонившись к стене, и прислушивался к каждому шороху. Сердце упало и колотилось где-то внизу. Айк, укутался в одеяло и вскоре задремал, его дыхание стало ровным и тихим. Ему было двенадцать. В двенадцать лет не должно быть такого. Он только недавно пошел в среднюю школу, только недавно стал выше настолько, чтобы с гордостью доставать до моей полки с учебниками по высшей физике и математике. Он до сих пор тайком спал с потрёпанным плюшевым драконом и всё своё карманные деньги тратил на сосиски для бродячих псов у супермаркета. У него впереди должна была быть целая жизнь: первая любовь, выпускной, тот самый Гарвардский университет, куда я уже прошёл...       Сердце сжалось в тугой, болезненный комок от этих мыслей. От этой давящей тишины. От тихого, беззащитного дыхания Айка. Я смотрел на его очертания в темноте и чувствовал, как страх перерождается во что-то иное — в яростное, почти звериное решение. Ничто и никто не тронет моего брата. Я не позволю.       И в этот самый момент, когда эта мысль прозвучала в моей голове, тишину разрезал новый звук.       Это было пронзительное резкое шипение. Необъяснимый шум, похожий на скрип старых качелей, которые не смазывались уже двадцать лет. Это был тихий звук. Как если бы что-то острое медленно, с нажимом, проводили по внешней стороне стекла. Как если бы что-то пыталось процарапаться через стекло.       Затем — тихий, едва различимый *тук-тук-тук*. Уже не ногтями. Словно кто-то постукивал по стеклу суставом пальца, с странной, нечеловеческой ритмичностью.       Внутри всё оборвалось. Адреналин ударил в виски, заставив сердце выбивать дробь уже не в горле, а во всём теле сразу. Я медленно, сантиметр за сантиметром, поднялся с матраса, стараясь не скрипнуть полом. Ноги были ватными. Казалось, звук идет из моей комнаты.       Мне нужно было посмотреть. Нужно было знать.       Я медленно встал, приложив ладонь к холодной стене, как будто через неё мог почувствовать то, что творится снаружи. Потом, двигаясь как во сне, я подкрался к двери и приоткрыл её ровно настолько, чтобы просунуть голову. Дверь в мою комнату была открыта и находилось прямо возле комнаты родителей. Я прошел пару шагов, прижавшись к стене, и заглянул в комнату. Лунный свет пробивался сквозь щели в шторах, рисуя на полу бледные полосы. И на одной из них, на полу, лежала тень — искажённая, вытянутая тень от чего-то, что явно стояло за окном.       Тень двинулась и снова раздался скрип, ломающий слух. Потом тишина. Звук повторился, и тень дёрнулась.       Моё дыхание застряло в лёгких. Рука сама потянулась к стене, нащупывая выключатель. Безумная, иррациональная мысль — ослепить его светом, отогнать тьму. Но я сдержался. Вместо этого я сделал шаг вперёд, к окну. Ноги предательски подкашивались.       Я приблизился к щели между штор и, подавив панический спазм в груди, бросил взгляд наружу.       Сначала я ничего не увидел, только смутное отражение луны в стекле. А потом...       Прямо напротив, в нескольких метрах от стекла, виднелось бледное пятно. Это был человек. Вернее, его подобие. Черты расплывались, как у фигуры из воска, подставленной к огню. Но два глаза, яркие и пустые, светились в темноте, как две белые точки. Они были устремлены прямо на меня. Они не моргали.       Существо не стучало, не скрипело. Просто стояло и смотрело. Будто знало, что мы здесь, внутри. Будто ждало.       Я отпрянул от окна, спина с силой ударилась о косяк двери, боль яркой вспышкой пронзила оцепенение. В горле встал ком. Это был не бродяга, не мародёр. Это было *оно*. Гость.       — Кайл? — испуганный шёпот Айка заставил меня вздрогнуть. Звук шел от комнаты родителей, значит он все еще сидел там. — Ты здесь?       Я кинулся к нему, захлопнул дверь и прислонился к ней спиной, как будто мог удержать её силой собственного веса.       — Я здесь, — выдохнул я, и голос мой сорвался на хрип. — Всё в порядке. Просто ветка. Скребла окно в моей комнате. Я проверил.       Мы оба знали, что это была ложь. В Саус Парке не было деревьев с ветками на уровне второго этажа.       Я сполз по двери на пол и обхватил голову руками, чувствуя как дрожь пробивает меня изнутри. Стук давно прекратился. Но ощущение этого пустого, внимательного взгляда впилось в меня, как осколок. Оно нас видит. Оно знает.