Нет, я человек

      Тягостное молчание после утренней проверки висело в комнате до самого вечера. Мы сидели втроём, избегая смотреть друг на друга. Солнце, опускаясь, отбрасывало на пол косые, пыльные лучи, в которых танцевали миллионы частиц — последние свидетели нашей сломанной нормальности. Я знал, что нельзя больше откладывать.       Стэн не смотрел ни на кого. Он уставился в свои руки, лежавшие на коленях. Они слабо подрагивали и, чтобы скрыть это, Стэн сжимал их в кулаки.       — Расскажи, — сказал я. — Все, что тогда случилось. С твоими родителями.       Он долго молчал. Очевидно, ему тяжело давалась эта тема, но нам нужно было знать, на что еще способны эти твари, прежде чем двигаться дальше. Когда он наконец-то начал говорить, его голос был ровным и пустым.       — В третьем классе водителем автобуса у нас была та противная бабка, которая вечно на всех орала. Помнишь, Кайл?       Я кивнул. Хотя я не помнил ее имени, но мало кто из нас знал о ней хоть что-то. Все ее прозвища были просто обзывательствами, чтобы побесить ее.       — Она пришла вечером. Стучалась в дверь. Папа хотел открыть, но...       — Погоди, — я прервал его рассказ, в мыслях не сходилась одна деталь. — Разве она не умерла еще давно?       — Вот именно! — Стэн сделал паузу, сглотнув ком в горле. — В общем..              Она стучалась к нам, просила о помощи. Родители не знали ее, поэтому не заподозорили ничего странного. На все мои попытки объяснить им, кто она, отец говорил, что я выдумываю, потому что не хочу делить свою комнату с Шелли, если эту женщину вдруг поселят в ее комнате.       Она вошла. Была вся в грязи, как будто бы попала под тот самый ливень, когда от силы капель дождя вся грязь с земли летит прямо на тебя. Мама запереживала, впустила ее, сразу предложила налить чаю. А я... я смотрел на её ноги. Она шла, и на паркете оставались мокрые, грязные следы. Они были... липкими. И тёмными. А потом я увидел, что её левая рука, та, что она держала у груди, была неестественно вывернута. Как у тряпичной куклы. Но она ею не шевелила, будто не замечала ее вовсе.       Родители вместе с ней сидели на кухне. Мы с Шелли слушали из-за двери. Эта женщина рассказывала про то, что с ней случилось, и всё было нормально, пока... пока она не замолчала на полуслове. Мама что-то спросила, а она не ответила. Она изменилась в лице, кожа будто стекала с нее, как растаявшая глина. Потом мы услышали новый звук. Тихий, мокрый хруст. Как когда ломаешь сырую ветку.       Шелли заглянула в щель между косяком и дверью и в ту же секунду отскочила в сторону, подавляя в себе крик. Другой крик послышался на кухне. Борясь с желанием распахнуть дверь и влететь в комнату, я выглянул в ту же щель.       Стэн закрыл глаза и его лицо сморщилось от отвращения и ужаса, который застыл у него в голове. Страшно было представить, что случилось дальше. Но представлять не пришлось. Стэн сделал вдох и длинный тяжёлый выдох. Он продолжил.       Мама сидела ко мне спиной, с кружкой в руках. А та женщина... она тупо уставилась в стену, её челюсть двигалась. Она что-то жевала. Папа упал со стула и кричал от боли, по его руке стекала кровь. Он хватался правой за левое запястье, а оттуда, из красного растерзанного мясца, хлестала на пол алая струя. Он ползал по полу, оставляя липкие, блестящие полосы, а его крик был таким громким, что в ушах стоял звон.       Мама застыла, ее спина стала неестественно прямой, кружка замерла в воздухе на полпути к столу. Женщина перестала жевать. Её пустой взгляд оторвался от стены и медленно пополз по комнате, скользнул по папе, - он все реже издавал хоть какие-то звуки, по маме и... остановился на ней.       Мама наконец обернулась на нас с Шелли. Ее лицо было сковано маской непонимания. Она посмотрела на папу, бьющегося в агонии на полу, потом на женщину и снова на нас. Ее губы дрогнули - она что-то говорила, но я ничего не услышал. Сознание захватил страх и ужас. Ужас осознания, что произойдет дальше.       Шелли резко дернула меня за рубашку, таща прочь, но я не мог оторвать взгляд. Я видел, как женщина неспеша встала. Её движения были плавными и чересчур легкими, как у марионетки. Она сделала шаг к маме.       И...       Мама наконец закричала. Коротко, отрывисто, но крик оборвался, едва начавшись. Потому что женщина положила свои длинные, бледные руки маме на голову. Одна — на лоб, другая — на затылок.       Послышался хруст. Тот самый, каким хрустели под ногами сухие ветки в лесу, только громче. Громче папиного крика. Громче стука моего сердца.       Мамино тело обмякло и рухнуло со стула, а ее голова смотрела на меня через плечо. Смотрела пустыми глазами, повернутыми в ту сторону, куда не должна была поворачиваться ничья голова.       Стэн замолк, его плечи затряслись.       Мы бежали по улицам. Было темно, везде какие-то завалы. Мы споткнулись, упали в какую-то яму, наверное, от прорвавшейся трубы. Я потерял Шелли. Я звал её, но она не отзывалась. А потом... потом я услышал, как кто-то ещё зовёт её. Её голосом. Точь-в-точь. И я понял, что надо бежать. Просто бежать. И я бежал. Сюда. Я не знал, куда еще мне деваться.       Он закончил. В комнате снова воцарилась тишина, но теперь она была другой. Она была наполнена невысказанным ужасом, который витал в воздухе, осязаемый и плотный. Я поднял голову. Только сейчас я заметил, что Айк крепко сжимал мою руку. Внутри меня всё было холодным и пустым. Не было места страху, злости или отчаянию. Только ясная, леденящая уверенность.       — Значит, так, — сказал я, и мой голос прозвучал чужим, ровным, как сталь. — Они не ломают двери. Они не штурмуют дома. Вроде? Они знают наши слабости. Они приходят в облике тех, кому мы не можем отказать.       Я перевёл взгляд с бледного лица Айка на опустошённое лицо Стэна.       — Они не показывают своих когтей, пока не окажутся внутри. Пока не будет поздно. Я сделал паузу, давая этим словам прочно осесть в их сознании.       — Поэтому правило теперь одно. Единственное. Его нельзя нарушать. Ни при каких обстоятельствах. Никогда. — Я посмотрел на них, добиваясь полного понимания. — Мы НИКОГО не впускаем. Точка.       Айк медленно кивнул. Стэн молчал. Он понял это правило ценой всей своей семьи.              И в тот самый момент, когда эта мысль стала нашей новой истиной, нашей основой выживания, снаружи, из-за входной двери, донёсся слабый, исступлённый стук. И голос, сорванный от крика, но до боли знакомый.       — Кайл! Кайл, открой, умоляю! Это Кенни! Блять, чувак, прошу скажи, что ты дома. Со мной Карен.       Сердце упало. Правило, которое я только что провозгласил, было испытано на прочность меньше чем за минуту. И я уже знал, глядя в испуганные глаза Айка, что мы его нарушим. Потому что за дверью был Кенни. Кенни со своей маленькой сестрой. И мы не могли оставить его.