Под маской

Вскрик, придушенный дребезжащим вздохом бьющегося стекла. И тут же, вгрызаясь в тишину, — истошный вой сигналки. Что-то тяжелое, глухо ударившись о стену соседнего дома, высекло сноп искр из обнажившейся арматуры. Похоже, "мастера скрытного проникновения" снова провалили экзамен по тихому ограблению магазина. Или в потемках перепутали магазин с очередной штаб-квартирой городских линчевателей. В таком случае их можно было понять. Мидория, вот, понимал. Хотя и не был благодарен за очередной шанс послушать сигнализацию: от неё виски раскалывались. Ещё недавно тихий, ничем не примечательный район, стал малопригодным для проживания. Всего пару недель назад этот район еще притворялся нормальным. Теперь же он скинул маску, обнажив гнилую изнанку — неуютное, воющее гетто. Воздух здесь стал гуще, пропах дымом, страхом и безнаказанностью. Какая-то часть жителей благополучно скрылась в убежищах, какая-то не смогла добится такой привилегии из-за недостатка денег или общественно приемлимого внешнего вида. Сложность пройти фейсконтроль на входе поднималась прямо пропорционально заполненности жилых комнат, поэтому процент людей с мутационными причудами на разрушенных улицах города всё увеличивался. У оставшихся было два пути: или попытаться нажиться на царившем в районе беззаконии, или заявиться в штаб-квартиру линчевателей в качестве очередного добровольца. Этих штаб квартир развелось слишком много, а постоянно менявшиеся адреса не раз ставили в тупик не только незадавшихся грабителей. К моменту, как стекло ещё раз издало тот резкий звук, Мидория успел натянуть маску и перчатки, и теперь стоял на подоконнике очередной временной квартиры, в которой провел последнюю ночь. То есть провел два часа в тревожной дреме, пока не был разбужен этой клятой сигнализацией. Чтож, для этого он и здесь, чтобы помогать людям. Прищурившись, он заметил причину шума: два подростка с битами разбили витрину районного продуктового, а потом по непонятной причине переключились на стоящую неподалеку машину. К ним из подъезда выбегал раскрасневшийся мужчина, покрывающий юных вандалов благим матом. Из окна дома раздавался испуганый крик женщины и детский плач. Ничего экстраординарного. Мужчина, очевидно, хозяин машины, так что нападать он будет только на подростков, а самого Деку не тронет. Ещё и к жене с ребенком постарается побыстрее вернуться. А вот парни явно под чем-то, так что скорее всего адекватного сопротивления оказать не сумеют. Замечательно! Оттолкнувшись от подоконника, Деку метнулся вниз. Черный хлыст со свистом впился в растерзанный рекламный билборд, на мгновение задержав падение, прежде чем Мидория, как маятник, раскачался и приземлился рядом с искореженной машиной. Пахло бензином, пылью и пьяным потом. Сразу по приземлении он прокричал мужчине: — Оставайтесь на месте! Не вступайте в бой, у них может быть оружие или опасная причуда, — слава богу, мужчина послушался. Деку перевел взгляд на подростков. Тот, что методично пытался сломать биту о машину, явно выбился из сил, его удары уже почти не приносили урона. Хотя, учитывая состояние машины, их всё же можно было принять за надругательство над трупом. Ломать дальше было нечего. Его приятель мирно блевал в сторонке, явно не преставляя никакой угрозы. Валяющиеся то тут, то там бутылки наглядно подтверждали гипотезу о нетрезвом состоянии ночных дебоширов. Двадцать процентов. Этого с лихвой хватит. Тело отозвалось на команду привычной дрожью, мышцы наполнились стальной упругостью. Рывок — и бита, липкая от пота, шершавая, уже в его руке. Легко. Слишком легко. Но в тот же миг волна тошноты подкатила к горлу. Адская смесь из перегара, собственной усталости и вони сгоревшей проводки ударила в нос. Мир на секунду поплыл, в глазах зарябило. И в этой мешанине пятен он едва разглядел движение — тот, второй, что блевал у стены, внезапно выпрямился и, с рыком, похожим на предсмертный хрип, рванулся к нему, сверкая в руке осколком бутылки. Удар пришелся в плечо. В моменте не было больно, лишь мокро. Видимо, на дне розочки что-то оставалось. Деку резко повернулся в сторону нападавшего, но вместо худощявого подростка увидел перед собой не самого привлекательного мутанта. Руки парня увеличились в размере и потемнели, от них исходил жар достаточный, чтобы Мидория мог его ощутить на коже. "Напоминает Киришиму... только не камень, а лава", — пронеслось в голове, пока парень, не теряя ни секунды, схватил его плечо. Жар. Не просто тепло, а всепоглощающий жар, от которого захватило дух. Кожа на ключице и шее зашипела, запахло паленым. В висках застучало: "Больно-больно-больно". Крепкий удар мужчины, подхватившего валявшуюся на земле биту, вывел пьяного парня из строя. Тот упал на колени и особо не двигался, лишь тихо похрипывал. Беглым взглядом Мидория оценил повреждения - нельзя допускать смерти гражданских, даже не самых благонадежных - и понял, что стонет тот скорее из-за похмелья. Почему он так замер? Просто пьяный подросток. Мидория прикрыл свежий ожег левой рукой. — Пацан, ты как? Нужно обработать? — мужчина посмотрел на Мидорию обеспокоенно, перевел взгляд на машину, тяжело вздохнул и продолжил. - Мы с семьей через три дня получим комнату в Шикецу, пока оформляем документы. Может ты у нас останешься? А потом тоже на беженца подавай, мал ты ещё по улицам бегать, оставь это героям. — Нет, спасибо. Я тоже герой. Я пойду. Всё хорошо, я в порядке. Простите, что не успел спасти машину. Мне пора, до свидания, — слова вылетали сами, отрывисто и глухо, будто кто-то другой говорил его голосом. Сквозь туман в голове он чувствовал лишь пульсацию в плече — ритмичную, навязчивую. Но дело явно не в боли. Деку спешно перекатил подростков друг к другу. — Я же вижу, ты ранен. Иди ко мне, у нас дома жена суп сварила. У меня дочь твоя ровесница, ну не могу я тебя бросить… — продолжал мужчина, пока Деку закидывал парней на плечи. Он не мог пойти домой к мужчине, как бы не журчал живот. Его лицо не должны увидеть, иначе отправят в общежитие Юэй. К тому же он не может позволить себе расслабляться и сидеть в комфорте, пока гражданские в опасности. Три крупных прыжка и Деку уже у входа в полицейский участок. "Может, ночь в вытрезвителе образумит юных мародеров?" — слабая, наивная надежда, в которую он сам не верил. Улицы никого не образумливают. Они только ломают. Или закаляют. И он чувствовал, как с каждым днем сам становится все более хрупким.