Под маской

Пятна света и запахи. Тепло солнца на коже. Перед глазами мелькает спина Кацчана — он всегда впереди. Его смех прорезает густую, как сироп, музыку из чужой машины. Изуку изо всех сил крутит педали своего четырехколесного велосипеда, но догнать не может. Никогда не может. Вдруг они (Мидория точно знает, что они с Бакуго не наедине, но не понимает, кто еще едет рядом) подъезжают к невероятно узкому проулочку между домами. Кацчан как всегда первый идеально проезжает между домами, все остальные тоже справляются. Изуку сжимает руль крепче и едет вперед. Проулок тянется, тянется, стены смыкаются. Они уже не кирпичные, а из сплошной тени, холодной и липкой. Скрип, треск — и велосипед намертво застревает, стены тисками сжимают боковые колесики. Смех. - Тупой Деку даже не может ездить на нормальном велосипеде! - лицо маленького Кацчана искажает жуткая ухмылка. Изуку скручивает дополнительные колеса, пытается ехать и сразу падает. - Тупой Деку, бесполезный Деку, жалкий Деку, - детские голоса сливаются в хор. - Я Изуку, я не Деку, я Изуку, я не Деку, я Изуку, я не Деку! Удар сердца, резкий, как выстрел. И он уже не на улице, а на голом полу, в пыли и потрескавшемся свете утра. Тело дергается, вскакивает само. Слишком резко для затекших ото сна конечностей. Мидория проснулся от собстенного крика. Нет, как бы не хотелось быть окруженным маминой любовью маленьким Изуку, сейчас он Деку. Герой. А герой не имеет право спать, пока люди в опасности. Мидория встал и потянулся. Скривился, конечно, ведь раны тянуло со страшной силой. Боль не меняется, сколько не ранься, всё так же омерзительно тяжко. Но меняется отношение. Боль становится новой нормой. Мидория ночевал в театральной гримерке. Он пару раз потянулся, размял мышцы и подошел к зеркалу. Вечером он заметил швейный набор в одном из приоткрытых ящиков, и, так как пугать гражданских своим видом в его планы не входило, твердо решил воспользоваться им. Костюм явно просился в стирку и к хорошему портному. А еще больше просился на свалку. Мидория оценил ущерб в зеркале и аккуратно расстегнул молниню, расстелил костюм на полу и принялся за работу. По стежку на четыре дырочки от пуль, длинные швы, стягивающие последствия трех взмахов ножа и не одного разбитого стекла. Методичная работа была плоха тем, что оставила Мидорию на едине со своими мыслями. Почему он оцепенел перед парнем из лавы? Он прошел слишком большой путь, чтобы проиграть обычному напившемуся подростку. Но его прищур, его взлохмаченные блондинистые волосы. На краткий мир Мидория почувствовал себя четырнадцатиленим подростком, зажатым компанией Бакуго на перемене. Такая знакомая боль в плече и далеко не первый шрам от ожога в коллекцию. Когда с шитьем было закончено, Мидория облачился в геройский костюм. Ткань, прошитая заново, жала в местах швов, напоминая о каждом промахе. Он накинул рюкзак на плечо и вышел на улицу. Прощай, уютная гримерка. Он точно будет скучать по тому дивану. Неожинанной проблемой стали натертые пятки. Сколько Мидория не натирал их мылом, пот, смешанный с грязью, сводил все усилия на нет, порождая новые мозоли. Ирония была в том, что мелкие, бытовые травмы портили жизнь куда сильнее крупных. Глубокие шрамы от ножей, рваные раны от осколков, треснувшее ребро — всё это было частью работы. Но содранные об асфальт колени и локти, которые нещадно щипало от пота, стертые в кровь ноги, заставлявшие хромать, и ноющие пальцы, всё хуже слушавшиеся, — вот что по-настоящему мешало двигаться вперед. После получаса, проведенного за шитьем, глаза Деку нещадно слезились, а попытка надеть перчатки заверишилась тем, что теперь они покоилсь во вместительном желтом рюкзаке - не справился с креплениями. Из-за свежего ожога рюкзак пришлось перекинуть через одно плечо, что делало походку ещё более неуклюжей, но он шел, не сбавляя шаг. И тут из очередного закоулка навстречу выплыла до боли знакомая фигура. Ореол светлых волос, худощавый длинный силует, уверенная бытрая походка. Всемогущий. Мидория остановился. Улыбка медленно тронула его губы — смущенная, но безудержно искренняя. Его разрывало на части: ликующий восторг от того, что учитель жив, что они встретились, и едкий, предательский стыд. Стыд за свой вид, за эти разрушенные улицы, за то, что он не справился, не уберег. Сколько его не убеждал Тошинори, что Изуку не виноват в сложившейся ситуации и не в ответе за последствия, Мидория знал — его долг был расхлебывать последствия. И он их расхлебывал. Шаг за шагом, шов за швом.