Под маской

Последнее время Мидория всё чаще разграничивал себя, как себя-Изуку и себя-Деку. На работе он Деку — герой, спасающий жизни, а Изуку он для друзей и семьи. Изуку может спать до обеда, ирать в компьютерные игры, тратить часы за просмотром фильмов и рисованием геройских коспюмов. Изуку может быть слабым и отдыхать. Деку же нет. Деку — герой, стоимость Деку измеряется исключительно в спасенных жизнях. Он должен быть собранным, воодушевляющим, должен вселять уверенность даже тогда, когда её не было. Деку должен думать только о работе, личные конфликты остаются прерогативой Изуку. Изуку — гражданский, а Деку — это щит. А щиты не плачут, когда их бьют. Их просто меняют, когда они приходят в негодность. Он методично дробил свою душу пополам, убеждая себя, что так — проще. Что, принося в жертву «Изуку», он спасает «Деку». И не понимал, что, уничтожая одно, он медленно убивает и другое. Думая о себе лишь как о Деку было куда легче справляться. Запрещаешь себе рефлексию, на корню обрываешь все мысли о себе. И этот самообман работал. Сводить себя к функции, к инструменту — было невыносимо легко. Ведь если ты — молоток, то тебе не больно, когда по тебе бьют. Не страшно, когда тебя роняют. Не одиноко в пустом ящике с инструментами. Машины не знают радости. Но они и не знают, что такое боль. И в этом был их главный, уродливый покой. Так что подумайте ещё, кому больше не повезло: им или людям? И только одно могло в одно мгновение разрушить эту хлипкую конструкцию — Всемогущий. Рядом с ним все барьеры рушились. Защита «Деку» трескалась, и сквозь неё прорывался тот самый восторженный мальчишка с потрёпанными тетрадями, для которого геройство было светлой мечтой, а не проклятым долгом. И вот сейчас, слушая его голос, Мидория почувствовал, как по его внутренней крепости, по стенам из рациональности и запретов, пошла трещина. А по другую её сторону, предательски подступая к горлу, стояли слёзы. Он сидел со Всемогущем на лестнице подъезда одного из оставленными жителями домов. Это был новый элитный квартал, так что лестницная клетка была просторной и светлой, солнечные лучи освещали ее через подъездные окна, а в воздухе всё ещё витал ненавязчивый запах моющих средств. Мидория с упоением ел принесенный Всемогущим кацудон и слушал пересказ фронтовых историй других про. На несколько жалких минут аромат бульона и риса перебил вечный привкус пыли и крови во рту. Он ел, и ему казалось, что он почти… человек. Почти Изуку. Но в какой-то момент речь зашла о ребятах из 1-А класса, об их жизни в общежитии и том, как они скучают, как переживают за Деку. Он вроде продолжал есть, не реагируя особно, но вдруг почувствовал предательскую влагу в глазах. Не хотелось рыдать, просто будто сдерживаемые эмоции попытались выйти наружу. — Вот юная Урарака и говорит, что так переживает. Я тебе по секрету расскажу: она от стресса вязать начала, её Яоймомо научила. Так она первым делом тебе шарфик в подарок связала, говорит мол из головы выкинуть не может. Мысль ударила, как током: Юэй. Гостинная. Тепло. Урарака. Её руки. Мама. — Она выбрала зелёную пряжу, под цвет твоего костюма. Говорит, когда вяжет, представляет, как он тебя согреет… Картинки вспыхнули в голове ярче солнечных лучей, бивших в подъездные окна. Это был не просто образ. Это было ощущение. Тепло синабонов по рецепту Сато, запах библиотеки, громкий смех Киришимы, её улыбка — всё это обрушилось на него физически, сдавило горло, вытеснило воздух. Всего на секунду. Всего на одну проклятую секунду можно же перестать быть Деку? НЕТ. Сигнал тревоги пробил все барьеры. Не мысль, а рефлекс. Запретная зона. Опасность. Слабость. — Всемогущий, я ухожу, — собственный голос прозвучал чужим, сорвавшимся. Он вскочил так резко, что почти опрокинул контейнер с кацудоном. Еда, которую он ел с таким упоением секунду назад, теперь казалась песком во рту. — Юный Мидория, послушай, нам надо поговорить. Ты уже так много сделал… Голос учителя, такой родной, такой разрушительный. Он тянул его назад, к тому Изуку, который имел право на отдых, на друзей, на тепло. А этот Изуку был слаб. Он был роскошью, которую Деку не мог себе позволить. Если он сейчас услышит, если даст волю этому чувству — оно его убьет. Убьет Деку, а без Деку сколько людей умрет завтра? — Нет! Не говорите ничего! — его крик прозвучал оглушительно в бетонной тишине подъезда. В нем было не пренебрежение, а животный ужас. — Мне не нужна ваша помощь, я сам разберусь! Он не побежал — он рванулся. Прыжок, удар сердца о ребра, свист ветра в ушах. И вот он уже на крыше, а распахнутая створка окна с грохотом захлопнулась позади, как последний щелчок замка в тюремной камере. И тут его накрыло. Не слезы сначала, а ярость. Бешеная, беспощадная ярость на самого себя. На эту предательскую влагу в глазах. На эту душащую тоску по теплу. На эту чудовищную, непозволительную слабость. Всего одна фраза… один добрый взгляд… и ты уже готов сдаться? Ты готов променять их жизни на свой комфорт? Ты — Деку. Ты — инструмент. Инструменты не плачут. Инструменты — РАБОТАЮТ. С тихим, сдавленным рыком он с силой ударил кулаком по ржавой трубе. Кости отозвались глухой болью. Еще удар. Еще. Кожа на костяшках расползлась, брызнула алая кровь, но боль была ничто по сравнению с гневом, пожиравшим его изнутри. Это была хорошая боль. Честная. Она заглушала ту, другую — тупую, ноющую боль в груди. Но слезы все равно потекли. Горячие, ядовитые струи позора. Он бил по трубе снова и снова, уже не чувствуя ничего, кроме отчаянной попытки выжечь эту слабость каленым железом. Каждый удар был криком: «Я — ДЕКУ! Я — ДЕКУ! Я — ДЕКУ!» И сквозь этот внутренний вой, сквозь гул в ушах и хлюпание крови в кулаке, прорвалась последняя, обессиленная мысль, доведшая его до исступления: «Только время потерял…»