На цепи

      Солнечный блеск проникает сквозь затянутый дымкой простор. Вздымаемый ротором ветер доносится до самых окраин, растворяясь облаком ядовитой пыли. Берега плавно переходят в коралловые отмели. Широкое плато, омытое сапфировым ореолом прибрежья. На дуге у песчаной косы колючие кустарники, маккия, пальмы и оливы поднимаются к холмам волнистым валом. Вертолет низко нависает над утесом вдоль горного склона, нарушая покой острова и пробуждая в его недрах былое зло. В его руках воинское оружие, чья-то очень близкая смерть. В его руках Валлетта, Айнсилем, власть над собственным легионом и целая тысяча огненных гиен, покорно склонявших головы перед хозяином. Он удерживает их на цепи одним уверенным жестом, как несметное стадо. Его картель. Волны разбиваются о прибрежные камни, уносимые ветром к краю бетонного купола. Меж бровей проступает суровая складка, замечая, как вертолет уходит с правильной траектории. Сам небосклон предупреждает о бедствии, утесняя свой зловещий циклон. Когда вертолет снижает ход, развевая зарево ветряными лопастями и оседая на подгорье, Альфа подхватывает винтовку, перекинув её за спину, подтягивает рукава черной водолазки выше, демонстрируя загорелую кожу, испещрённую чернильными петлями, расходящимися по жилистым предплечьям. Вместо пурпурного полотна под ногами гостям выпадет честь пройтись по следам кровавой бойни. — Хозяин, чужие на нашей территории. И давит язык к нёбу, не позволяя себе признать, кто виновен. Чонгук бросает острый прищур, направленный прямо в морду гиены, проводя пальцами вдоль ствола огнестрела. — Организуй приём как подобает. Я хочу, чтобы их окружили, как только они приземлятся. Горящие, нечеловеческие взгляды гиен норовят подорвать вертолет до того, как тот достигнет чужих берегов. Ждут разрешения обглодать кости до сухожилий и утопить остатки в сырой яме. Юнги застаёт место позади хозяина, ловит его импульсы, и в недрах восходит такое же недоверие. Он ощущает металлический вкус, едва касающийся языка, раскрывающий в нём раны, больные, мертвенно-печальные. Из кабины выбирается пилот, успевая прокрутиться в собственном гробу не один круг. Возможно, он уже выстраивает в голове последние слова, мольбу, готовую сорваться с бледных губ перед казнью на острове диких. Чонгук не меняется в лице, лишь глаза горят огнями, что рвутся из его зверинца.  Как проваливается день в закат островных пустошей, так и он проливает кровь чужих. — Какого хрена… — Юнги поднимается из-за альфы, выставляя напоказ тугие жилы под кожей рук. Его смиряет один резкий взмах Чонгука, привыкшего держать всё под своим покровом, вставать стеной за собственный легион. Пилот, мельком обменявшись взглядом с тем, кто сразу исчез в тени салона, поднимает наружу металлический контейнер, извлечённый из стального чрева, а сам не удерживает дрожь, колет воздух редкими порывами слабых мышц. — Хозяин, мы сделали, что могли. Их оказалось больше, чем мы думали. — Открой. — Голос Чонгука разъедает каменные отвесы, вгрызаясь в них тем же острием, что подтачивает клинок. Альфа шагает вперёд ураганом, заставляя пилота съежиться и отступить назад. Он дёргает крышку, намереваясь вырвать её с петель. Вокруг шипят голодные гиены, и Юнги в мыслях выверяет траекторию смертоносного удара, которым разорвёт глотку осквернителю всего святого. Чонгук режет взглядом высь и встречает лоб в лоб яростный рокот, проламывающий сердце его легиона. Он держит культ, свою армию, своих солдат. И сейчас всматривается в три отсечённые головы гиен, вбирает в себя зарождающийся свод резни, открывающей череду военных кровопролитий. Юнги отворачивается, не вынося зрелища их перекошенных лиц. Это посягательство на его величие, на его право повелевать и на ту картину мира, которую он бережёт как святыню. — Где он? Пилот скован властью хозяина, отвечая лишь поджатыми губами, валится вниз, принимая позу нуждающегося в спасении и помиловании. — Умоляю, господин Чон. Позвольте объяснить… — Он вытягивает руки вперёд к его ногам, вкус чьей власти ему доводится помнить телом. Не дорос ни до чести, ни до масштаба, к которому тянется всем своим убогим существованием. — Дайте мне шанс, я найду его, я всё исправлю. Знает, как хозяин оставляет раны, которым суждено не заживать, растягиваясь на годы мучений. Чонгук не выносит жалобных зрелищ, убогого очертания, просьбы о пощаде. Он пинает ногой в висок пилота и вдавливает тяжёлым берцем в углубление ломкой шеи. — Ты позволил чужаку пересечь границу. — Кожаные берцы давят всё сильнее, будто стремятся раздавить. — Ты позволил ему запятнать мою честь.  Пилот хрипит, скребя ногтями по бетону, и закрывает веки, ища у высших сил каплю пощады. — Ты позволил ему уйти, а теперь уверяешь меня, что сможешь всё исправить? — Прошу… — Найди того, кто это сделал. Иначе на одну голову станет больше.  Гиены выводят гортанный хор, подтверждая его могущество. Остров впервые за долгое время изливает на округу водяную пыль, сбрасывая на побережье и смывая кровь с чужих рук, оставляя место новым кровоточащим ранам.