На цепи

Сиять ярче комет.       Внимать похвалам, рождающимся в суровом мире подиумов. Быть в центре всеобщего внимания, быть обожаемым младшим сыном, талисманом великого потомства Ким. Как драгоценный камень весом в шесть десятков карат вызывать интерес у потока статных, волевых альф. От первых колыбельных до сегодняшнего вечера он знает только такую реальность. Тэхён сияет. Вызывает поклонение и жадные взгляды, однажды не оставит шанса никому, ведь его свет не греет, а разъедает, как медленная эрозия. Омега минует главный коридор, поправляя на ходу непослушную прядь платиновых волос, приглаживая её к виску и пряча под заколку с дизайнерским камнем. На шее блистает последняя коллекция Пандоры, сплетённая из вожделения, роскоши бледного серпа луны и огненного круга солнца. С высотки мелькает архипелаг огней. Сеул осязает каждое мгновение, наполняя кварталы пунцовым ореолом. Сеул раскрывает перед ним свой эмпирей, клянётся стать сакральным, неизбывным. Сеул никогда не станет ему чужим и опускает на улицы первый декабрьский снег. Тэхён родился восемнадцать лет назад в этот день. Весь особняк помнит его ребёнком с любопытным взглядом, розовым румянцем на щеках, бегущим по дому в папиной одежде, видящим своё будущее в образе модели, признанной и желанной. Весь особняк помнит его и иным: капризным, впадающим в истерику без причины, чёртовым созданием без ограничений. В обоих случаях он по-прежнему оставался талисманом. Вестибюль уже обуян цветами. Магнолия и камелия украшают фарфоровые вазы, расходясь душистым, сладостным благовонием. Просторный холл держится на арочных проёмах и закруглённых стенах, мраморный пол расчерчен орнаментальными и золотистыми контурами, колонны с каннелюрами поднимаются вверх к потолку, оформленному росписями с растительными мотивами и декоративными рамками. Слуги суетятся в преддверии праздничного ужина, и преображают центральный холл в точности по прихоти младшего господина, соблюдая единую цветовую гамму. Тэхён видит себя в зеркале, опущенном к полу, тонкими пальцами поправляя блеск на губах. — Не переусердствуй с самолюбованием, — голос Сокджина режет слух сзади. — Лучше уж выгуливай своё эго где-нибудь на подиуме. Старший брат окутывает его ароматом сладкого миндаля, самый ненавистный для Тэхёна запах. Самый ненавистный ему член семьи. Видя в зеркале его отражение, хочется ногтями выцарапать глаза.  Омега стоит перед ним с издевательской улыбкой. Стройный, непреклонный, в строгих лиловых брюках-клеш и белой рубашке, обнажающей угловатые плечи. Такие моменты безжалостно подчеркивают разницу в возрасте. Джин старше его на шесть лет и выше ростом на пять сантиметров. — С какой стати я не имею права восхищаться собой, если я этого стою? — язвительно отзывается Тэхён, оборачиваясь и вскидывая подбородок. — Может, тебе очки нужны, если ты этого не замечаешь? Сокджин усмехается, играючи перебирая пальцами банты на своей белоснежной рубашке: — Того кто завидовал мне с самого рождения, я узнаю даже с закрытыми глазами. Тэхён прикусывает внутреннюю сторону щеки, не позволяя его словам пустить корни в сердце. — По крайней мере, мне повезло с хорошими генами, — Тэхён вонзает ногти в ладони, проще всадить лезвие прямо в горло. — Прости, но правда всегда ранит. — Думаешь, в тебе есть особая ценность? Без фамилии Ким ты просто пустое место. — Джин делает шаг навстречу, окидывая младшего брата придирчивым взглядом с головы до ног. — А ты без неё просто шлюха с комплексами, — на обнажённых нервах выплевывает омега. Сокджин насмешливо сводит брови задерживая накаленный взгляд на блеске бриллиантов. Подарок отца ко дню рождения холодно отливает драгоценными камнями.  Тэхён напоминает фарфоровую фигурку настолько безупречную, что руки сами тянутся разбить её вдребезги. Но младших принято жалеть и баловать. — Так или иначе, я не прячусь за маской. — отзывается он, зацепив украшение пальцами, словно прикидывая, как далеко сможет его швырнуть. — Ты всего лишь нарядная кукла, полностью зависимый от чужого мнения. — Их взгляды на секунду встречаются, оба готовы выжечь на друг друге крест. — Окажись ты хоть раз без папочки, который привык решать за тебя все проблемы, без его денег и власти. Реальный мир научил бы тебя держать язык за зубами, и ты бы возненавидел свой грязный рот. Неприятный осадок цепляется и норовит разрушить последние признаки личности. От близких подобные слова оставляют самый глубокий след.  У Тэхёна подобных тысячи. — Твои угрозы для меня ничего не значат, — с предельной уверенностью заявляет омега, резко отталкивая от себя его руки. — Возможно, у меня действительно грязный рот, но, по крайней мере, я не использую его для минета. Глаза Сокджина наливаются кровью. — Дрянь, как ты смеешь? — Взмахивая рукой, намереваясь ударить по этому безупречному лицу, умеющему выводить из себя, ломать кости и нервы.  С расчетом стереть наглую улыбку вместе с мыслью о родстве. Чужая ладонь перехватывает удар на полпути. Оба напрягаются, обращая внимание на высокого альфу, чьё присутствие давит морально. Во взгляде Намджуна вспыхивает гнев, сдерживаемый ответственностью за младших братьев. Его нервы на исходе от того, что приходится всё время разнимать их, как диких кошек, готовых вцепиться друг другу в глотки. — Достаточно, — срывающимся голосом говорит он, ослабляя хватку на запястье Джина. Тот инстинктивно отступает, с раздражением морщась. Намджун встаёт стеной между ними, подавляя увесистым телосложением. На службе он реже подставлялся под удар, чем за порогом собственного дома. — Вы в своём уме? — рычит Намджун сквозь стиснутые зубы. — Наш отец в одном шаге от президентского поста, а вы выбираете именно этот день, чтобы публично выяснять отношения? — Он намеренно меня провоцирует. — Даёт объяснения Сокджин, пренебрежительно отмахнувшись. — Ты даже не слышал, какие унизительные слова он сказал в мой адрес. — Скрестив руки на груди, он отводит взгляд в сторону. — Без объяснений. Просто прекратите. — Намджун окидывает их обоих тяжёлым взглядом, в котором изолирует их в разных окрестностях Сеула. В этой семье любовь не приживается. Тянется и рвётся по бесконечному кругу. Джин уходит, не желая продолжать этот диалог, избегая резких слов и ненужного давления, которого и без того вдоволь. Тяжёлое дыхание распирает грудь Тэхёна, дрожащие губы выдают нервозность. Проще было получить по лицу и иметь право дать сдачи, чем остаться морально подавленным. Альфа смотрит сверху вниз, нуждаясь в объяснениях или новой истеричной выходке. Но перед ним лишь ребёнок, который был выращен в этом доме, как цветок под солнцем. А в этих стенах цветы не вянут.  Они раскрывают свои лепестки, пока их красоту не присвоят. — Важный день для отца? — Украдкой спрашивает омега, нервно перебирая пуговицу на блузке.  — Ты не центр вселенной, Тэхён. — Он неосознанно подхватывает жестокие слова Джина, не замечая, как они ранят до крови. — Тебе сегодня восемнадцать, так повзрослей уже.  Тэхён едва заметно раскрывает губы, намереваясь плеснуть ядом, обварить кипятком, произнести хоть слово, чтобы не проглотить унижение. Но Намджун уходит, прежде чем Тэхён успевает показать когти. Он сердитым взглядом провожает его удаляющийся силуэт, оглядываясь по сторонам и прикидывая, что бы такого бросить ему в затылок. Он не сразу признаёт, насколько ему неприятно. Потому что Намджун никогда не говорил с ним таким тоном. Холодным, чужим. Словно между ними образовалась пропасть, раньше не существовавшая. Тэхён, прикусив щёку, уходит прочь. На этом месте было неуютно даже просто стоять. Остановившись у беломраморной лестницы, он слышит громкий смех и голоса родственников наверху. Словно его день рождения — не более чем удобная причина свести деловых людей в одном месте. Это другая, менее красивая сторона его роскошной жизни: служить украшением для успешной фигуры отца. Быть талисманом великого потомства Ким. Быть в центре всеобщего внимания.  Сиять на пределе возможного и оставаться ненужным.

***

Emily Wells - Becomes the color

      Белый лимузин выезжает на главную магистраль, превосходя своими габаритами. Сеул после заката манит переливами персидских огней, обилием живописных парков, плотным потоком машин. Сеул особенно чарует сейчас. Живет собственной жизнью, глубинно и властно раскрывает свои объятия, бережет и лелеет. Резкий шафран с примесью запаха сладкого бергамота заставляет Тэхёна брезгливо повести носом и отвернуться к окну, кутаясь в светло-розовый мех. Он ощущает это издевательство сполна. Оказаться в руках охраны как будто он из тех, кому доверять нельзя. Он существует как ребенок, как слабое звено, как пустое место, словно ему всё ещё нужна пустышка, чтобы не расплакаться. Хосок сегодня в роли водителя. Он много лет работает на эту семью, обеспечивая их безопасность. Трудно представить кого-то другого на его месте. Словно он всю жизнь сопровождал их в часы падений и подъёмов, в дни горьких утрат и заслуженных побед. Словно он всю жизнь раздражал Тэхёна своим чрезмерным контролем, и это было и будет неизбежно. К своим тридцати годам Хосок стал для семьи родным, вызывающим полное доверие и уважение Альфой. Его неодобрительный взгляд упорно возвращается к ярко накрашенном омеге. Тэхён сияет. Проклятый бергамот пропитал весь салон лимузина, приторно сладкий с вяжущей горечью на губах. Хосок внимает отражению в зеркале дальнего видения. Короткие лакированные шорты обнажают стройные ноги. Откровенная до неприличия блузка, прикрытая мехом, ожерелье с холодным отливом камней, стоимость выше его годовой зарплаты. — На что уставился? — Исподлобья глядя на Хосока, спрашивает Тэхён, закинув ногу на ногу, как истинная икона величия. — Вы оделись не по погоде. На улице ужасно ветрено, — отвечает Альфа, совершенно не скрывая отвращения к заносчивому и капризному поведению младшего Кима. Из-под плотного слоя накрашенных ресниц в дрожащих зрачках отражается то же чувство. — Ты работаешь на моего отца, Хосок? Так делай свою работу и поторапливайся. — Как скажете, — сдержанно выдыхая и усиливая давление на газ, лимузин плавно мчится сквозь дивные полуночные просторы. Небоскрёбы центрального Ханнама утопают в сказочных декорациях. Они вбирают в себя страхи прохожих, тех, кому здесь не место.  Пятнадцать этажей статусного здания говорит само за себя. Ты никто. Хосок выходит первым, пряча связку ключей в карман кофейного пиджака, и по привычке открывает перед младшим господином дверь, галантно протягивая руку, как настоящему принцу. Тэхён по той же привычке принимает её, как надлежит. Отдав Хосоку нейлоновую сумку от Chanel, он кутается в розовую шубу, спасаясь от пронизывающего ветра. В громадном здании собрались политики, лоббисты, спонсоры. Материально независимые люди, скупающие влияние, время и удрученные жизни. Тэхён продвигается среди людей. Его встречают по устоявшемуся порядку с пышными букетами и пустыми комплиментами. Их интерес направлен исключительно на пользу со стороны отца.  Ты никто. Быть сыном влиятельных политиков, быть рожденным в самом центре Сеула, в его деловой артерии, стать его живым талисманом.  Быть кем угодно, только не собой. — Мои поздравления с прошедшим, господин Ким, — парад альф с сомнительным радушием вручает ему цветы.  Он ограничивается простым кивком, принимая букет без возражений и, развернувшись к Хосоку, передает цветы ему. Берут обаянием, но проигрывают равнодушию. Хосок напрягает челюсть, следуя за Тэхёном с его сумкой и цветами в руках.  Стоит омеге переступить порог большого зала, как десятки пар жадных глаз находят своё искушение. Его ослепительная красота, обрамленная дорогим мехом и выручным макияжем, выдвигает его в центр всеобщего притяжения как магнит. Присутствующие альфы удерживают себя на коротком поводке, потому что желание приблизиться к нему распирает грудную клетку, зудит под кожей и требует наполнить легкие цитрусовой сладостью. Тэхён сегодня скован, ощущение омерзительное еще со вчера, будто по живому прошлись рогатые черти. Он наблюдает, как Намджун стоически стоит рядом с папой, выглядя как идеальный сын политика, а чуть дальше видит отца, дающего интервью корреспондентам. Окрылённые, безмятежные, упустившие из виду свой талисман. Хочется, чтобы их накрыло тем же адом. Хочется напомнить о себе так, чтобы это осталось с ними навеки.  Пусть погрязнут в горе. Тэхён снимает с плеч меховую шубу и передает её Хосоку, у которого уже заметно подрагивает левое веко. — Господин Ким, — сурово произносит он, несознательно задерживаясь на голой линии утонченной шеи и плеч. — Вы уверены, что хотите снять… верхнюю одежду? Тэхён откидывает платиновую прядь волос со лба, закатывая веки: — Сделай одолжение, оставь меня в покое. Чертенок готов превратить всё в руины, лишь бы изгнать бесов из своей недолюбленной души. Чтобы всё, что годами зрело в его сердце, наконец вышло наружу.  Но отцовский взгляд уже выжигает его чертей изнутри. Присутствие омеги трудно не заметить. Так ослепительно ярко, как его кровь и плоть, не сияет никто. Подойдя к нему, омега перехватывает его недовольный взгляд и принимает его точно так же. Ударь меня, покажи какой ты образцовый отец и муж.  Ударь меня, чтобы я не чувствовал себя виноватым. — Я неоднократно делал тебе замечание насчёт одежды. Ты нарочно испытываешь моё терпение? — Строгий шёпот Джихо доносится до самых ушей. — Я не политик. Не президент и не бизнесмен. Я модель, — Тэхён обещает себе не поддаваться его давлению, не калечить себя чужими надеждами. — Ты же сам сказал, что я должен оставить сильное впечатление. Разве не впечатляет?  Джихо краснеет от ярости, скрипит зубами, но не позволяет себе слабости. Это неоправданно дорого. Неоправданно жестоко. — Ты, несомненно, произвел бы впечатление в каком-нибудь публичном доме. — Он оглядывается, убеждаясь, что поблизости нет репортёров, и выдавливает каждое слово через сжатую челюсть. — Но сейчас ты выставляешь меня в дурном свете. Это неподходящая одежда для этого мероприятия или любого другого, связанного с нашей фамилией. Ему скармливают боль, и он послушно её переваривает. Потому что иначе не умеет. Иначе его не учили. — Прости, отец, — с вкусом боли, злости голос ломается метко. — Видимо, я принял сегодняшний день за день своего рождения. Взоры влиятельных присутствующих прикованы к ним. Джихо мгновенно считывает происходящее и цепко подхватывает Тэхёна под локоть, незаметно для чужих глаз сокращая хватку до острой боли, склоняясь вперед с натянутой улыбкой и наблюдая, как черты лица рядом с ним деформируются от горькой обиды.  — Это не повод забывать, кто ты и где находишься. Твой «день рождения» был вчера, Тэхён. Ты получил всё, что хотел. Не выноси личные прихоти на всеобщее посмешище. Поджав губы, Тэхён резко вырывает руку и уходит прочь, не думая о том, как нелепо это выглядит. Отец не делает ни единого шага, чтобы его удержать. Это ранит еще сильнее.  Будто это лишь подтвердило, что он никто. Балкон холодно принимает его каменным гранитом. Над головой бескрайнее небо, Астральный путь, открытый взгляду до последней падающей звезды. Сеул живёт своей жизнью, утопая в избыточных ярких вывесках и неоне, который льётся со всех сторон, не зная меры. Тэхён питает особую любовь к ночному Сеулу, этому мерцающему, хищно дышащему городу.  Сеул никогда не станет ему чужим. И снова осыпает землю мелкими белыми хлопьями. Омега касается спиной холодных перил. Мороз пробирает до самых костей. Тэхён с балкона смотрит вниз, разглядывая влюблённых и пожилые пары. Среди них Тэхён различает Джина, прижавшегося к охраннику, и замирает на месте. Не веря своим глазам, он прищуривается, пытаясь развеять собственную иллюзию. Одной рукой Хосок удерживает Джина у бедра, второй проводит по его шее. Их губы сомкнуты в страстном поцелуе, совершенно слепые к чужому взгляду. Джин расплывается в улыбке, Хосок не сдерживает смех. Снег вьётся вокруг них.  Джин нежно касается его щеки, Хосок тает. Снег исчезает, едва коснувшись их губ. Так выглядят люди, которые влюблены? Тэхён чувствует, как на его плечи ложится тёплый пиджак, пахнущий мускатным орехом, и даже не реагирует. Альфа останавливается рядом и выуживает из кармана пачку сигарет. Прикуривая и выпуская на балкон жгучий табачный дым. — Ты знал? — Полушёпотом спрашивает омега с упрямым взглядом, прикованным к постыдному греху. Купаться в изобилии и жить в вечной пустоте.   Быть окружённым вниманием, но оставаться никем.   Быть любимым, но недолюбленным. — Знал что? — Намджун прослеживает взгляд младшего, наблюдая за интимным зрелищем внизу. — Знал это.  — Да. — Его взгляд задерживается на платиновых прядях, спускаясь к ярко сияющим медовым глазам, проверяя реакцию. Ожидая реакцию. В ответ лишь холодные снежинки, упавшие с неба прямо на гранитный камень. Тэхён сглатывает с усилием, пока мысли закручиваются хороводами внутри бешено колотящегося сердца. — Как долго…? — Примерно месяц. Выдыхая тяжёлый дым, щекочущий глаза, Намджун опирается о перила локтями. В вечно томительных ночах случаются порой чудеса. — А если кто-то узнает? — Шепчет едва слышно Тэхён, наслаждаясь внутренним волнением. Альфа вполголоса хмыкает, касаясь сигаретой шершавых губ: — У отца традиционные взгляды. Он убьёт их обоих.  Тело накрывает непроизвольной дрожью, от кончиков пальцев до самых плеч, оставаясь наедине с ощущением несправедливости.  — Не хотелось бы, чтобы отец узнал, — Срывается в тихий шёпот, тут же коря себя прикусывает язык, наблюдая, как Хосок заботливо помогает Джину сесть в машину. Так выглядят люди, которые обречены? Автомобиль трогается и тонет в огнях ночного Сеула. Уносит талые воды, давние грехи, чужие секреты.  — Не волнуйся, — Утешающе говорит Намджун. — Хосок знает, что делает. Они сохранят это в секрете, пока не настанет подходящий момент. Падает снег в непроглядной ночи, тая порочную усмешку. Медовый свет глаз оставляет ожоги в самом болезненном месте.

***

Юбин прожил с Джихо в браке двадцать пять лет. Они видели дно и вершины, нищету и долги, пережили страдания, утраты и предательства, появления на свет троих прекрасных детей и, вопреки всему, остались крепко стоять на ногах. Они прошли это вместе, засыпая бок о бок и просыпаясь рядом. Не надломленные. Не раздавленные. Неразлучные.  Юбин считывает его на уровне неистребимого инстинкта и понимает с полувзгляда, полувздоха, когда стихийные бедствия срывают двери их дома с петель. Джихо принимает это как безусловную ценность. — Что-то не так? — Омега остается позади него, разминая сведенные напряжением плечи. — Просто стресс. Обычное дело, — Альфа напрягается, с трудом переводя дыхание, удерживая взгляд на семейном портрете, висящем на мраморных плитах, изломанных грубым гранитом. — Скажи мне правду, — настаивает омега. — Ты сам не свой в последние дни. Сдаваясь мягким прикосновениям, Джихо позволяет себе утробный выдох и снова оживляет в себе политика. — Ты зря волнуешься, я сказал, что всё нормально. Юбин разворачивает кресло, подчиняя Джихо своему отчаянному взгляду. Оседая на колени между его ног и вглядываясь в родное лицо. — Джихо, любимый. Я твой муж, а не один из твоих советников. — Его холодные ладони успокаивающе движутся по бёдрам и замирают, чуть дрожа. — Помнишь тот день, когда родился Джин? — предается воспоминаниям с едва заметной улыбкой. — Роды были очень тяжёлыми. Ты страшно волновался, но скрывал это, понимая, что я борюсь из последних сил. Ты держал всё в себе до тех пор, пока Джин не оказался у тебя на руках. Крошечный, беззащитный перед всем миром. Джихо прижимается лбом к лбу Юбина, перебирая в голове слова, каждое из которых кажется недостаточным: прошлое давление, скрываемое ради семьи, и нынешнее, тщательно утаиваемое. — Мне страшно за вас… — Признание срывается с его губ еле уловимым шёпотом. Юбин сжимает его руку и нежно поглаживает, заземляя: — Расскажи мне, что случилось. Не держи всё в себе. — Гаон напомнил о своём существовании. — Джихо никогда не позволял этому давлению отравлять их дом, но сейчас поддержка для него жизненно необходима. — Он не оставит меня, даже спустя столько лет. Юбин мрачнеет, переваривая услышанное, и от страха, впервые отражённого в чужих глазах, по телу пробегает нервный импульс. — Что он хочет? — Не знаю. Но он точно добьётся своего… если его вовремя не остановить. Он может превратить каждый мой день в пытку. — Джихо ведёт мозолистыми руками по чужому плечу, успокаивая их обоих. — Нам нужно усилить охрану. Юбин серьёзно кивает, слегка отстраняясь: — Я немедленно поговорю с Хосоком, — обещает он. — Но Джихо... ты не можешь позволить этому поглотить тебя. Джихо мягко улыбается, принимая заботу без возражений. — Когда в дело вмешивается Гаон, в пекло идёт не человек, а чудовищный истязатель. — Смотреть на портрет становится нестерпимо, будто это их траурные фото на каменных плитах. — В первую очередь я должен защитить вас. Чего бы это ни стоило.

***

      По периметру всей габаритной площадки выставлен пост охраны. Брюки и куртки холодного синего тона сливаются с сумерками. Рация убрана в передний карман. Ночная мгла, что вобрала их в себя, гарантирует покой в обмен на верность и защиту сакральному роду. Небесная искра, утонувшая в ночи, несет собственную просьбу к миру. Просит остаться незамеченной. Обращается с мольбой сохранить незапятнанные человеческие судьбы. Намджун окидывает двадцать пять человек недобрым взглядом. Альфы перед ним почивают как оловянные солдатики, в своей природе являясь ими. Они отдают дань уважения, касаясь виска раскрытой ладонью. — Отец, тебе не кажется, что ты перегибаешь? — Проходя вдоль цепочки молодых альф, Намджун задерживает долгий взгляд на каждом из них.  Будто он сам это породил. — Напомнить тебе, кто вынудил нас принять такие меры? — С напряжённо сморщенным лбом Джихо ослабляет галстук, будто тот сжимает его шею, как змеиное кольцо. — Ты отрубил головы. И чтобы наши собственные не оказались поданными на блюдечке, я обязан хоть что-то сделать. Намджун сдержанно стискивает челюсть, вытащив из кармана пачку сигарет и сжимая одну пересохшими губами. Власть лишена моральных принципов. Для власти нет законов, кроме собственных. Джихо обводит взглядом окружающее, проходя по площадке в идеально вылизанных туфлях.  — Вы двое, — рычит он, указывая пальцем на молодых альф, — охраняете парадную часть дома. — Те покорно соглашаются, с серьёзными лицами выходя во фронтальный двор. — Остальным рассредоточиться по периметру, во дворе, снаружи и на улице. Намджун напрягается, взирая на закалённые спины, исчезающие из его поля зрения, и повторно втягивает дым в лёгкие, заливая внутренности токсичным смогом. — Ты винишь меня во всём? — выплёвывает он, словно саму желчь. — Я поставил свою жизнь на кон ради семьи. Ты не был там, отец. Ты не видел то, что видел я. Намджун замечает знакомую резкость черт, унаследованных от отца. Джихо выпрямляется перед ним, впившись пальцами в его плечо. — Я виню тебя в том, что накануне предстоящих выборов нам придётся расхлёбывать последствия твоих действий, — шипит сквозь стиснутые зубы, как волк, встретивший достойного соперника из своей стаи. — Они как паразиты. Если уж прицепились, то не отпустят, пока не высосут из нас все соки. И ты, сынок, сделал меня их главной мишенью. Намджун застывает с немигающим взглядом и с силой отталкивает его руку. Челюсти водят ходуном, стоило ему подумать о грядущей резне, беспощадной жестокости, неутолимом стремлении к власти и возмездию. Он докуривает до конца и с силой втаптывает окурок в отчую землю. Он расколот между двумя мирами: миром отца и миром, который он выстроил вопреки ему. Между долгом и желанием. Между рукой, что его вела, и шагом, который он сделал сам. — Завтра дебаты, — говорит Джихо, подбадривая Намджуна хлопком по плечу, которое ещё секунду назад было в капкане отцовских рук. — Грядут большие перемены. Будь начеку, сынок. Горькая улыбка трогает пересохшие губы. Перемены обещают оставить жгучий след в их родословной.

***

      Небо окрашено в перламутровые тона. Вечер наполнен шумом процветающего мегаполиса. Городской транспорт мелькает за кромкой дворов, набатом сотрясая жилые кварталы. Тэхён ступает по гладкому настилу, встречая по пути слуг, вежливо кланяющихся ему, и разнося по всему дому чистый шлейф бергамота. Тэхён с упрямством направляется в комнату Джина и распахивает широкие двери. Полноразмерные панорамные окна. Нишевой диван с декоративными подушками алого цвета. Бордовая плитка, стеклянный журнальный столик. Джин сидит у трюмо, прикрытый одним шелковым халатом. Омегу окружили трое бьюти-мастеров, приводящих его в порядок с ног до головы. Эта проклятая конкуренция стала их общей судьбой навеки. Джин сознательно не реагирует на Тэхёна, несмотря на то что учуял его раньше, чем увидел. Пока внешний лоск доводят до совершенства, он сохраняет пустоту во взгляде и отраву на языке. — Куда-то собираешься, Джин? — Тэхён подходит вплотную и опирается руками на комод. Его накрывает злость без объяснений, порождающая летальный исход.  Джин кривит губы, отворачиваясь, будто этим мог прогнать его из личного пространства, из собственной жизни. Но Тэхен не уходит, а обжигает своим существованием. Он попеременно перебирает украшения, лежащие на комоде, разглядывая флаконы и разноцветные баночки, как заклятые артефакты. Злополучный день, подаривший миру тебя.   Чтоб сгнила наша родословная, раз она стала причиной твоего рождения. — Да, собираюсь. В ближайшее время, а именно на этой неделе, я встречаюсь с публичными персонами. — Отвечает Джин, нарочито выделяя каждое слово, вновь доказывая, что он на шаг впереди. — Хочу выглядеть гармонично. Тэхён поджимает губы, неосознанно сжимая флакон с духами. Он терпеть не может манеру Джина изображать из себя того, кто априори лучше и достойнее. Слуги нервно переглядываются, ощущая возрастающее напряжение, но опасаясь вмешательства, склоняют головы и безмолвно возвращаются к работе. — Я поеду с тобой. — Возвращая флаконы на место, Тэхен прислоняется к комоду бедром, сцепив руки на груди. Джин поворачивается лицом к нему с холодной улыбкой, не затрагивающей глаз: — Что, прости? — Он жестом останавливает слугу, занимающегося педикюром, резко поднимаясь с места. — Я не помню, чтобы приглашал тебя. — Мне не нужно твоё приглашение. Я член семьи. — Семья? Ты бредишь, Тэхен? — Джин вопросительно приподнимает бровь. — Не помню, чтобы ты хоть раз ценил семейные устои. — А я не помню, чтобы в нашей семье было принято спать с домашним персоналом, — резко обрывает Тэхён, вперив взгляд в Джина. — Отец вряд ли пришёл бы в восторг, узнав про тебя и Хосока. Слуги за их спинами шумно переводят дыхание, оставаясь в стороне, спасаясь от последствий. Ухмылка полностью сходит с пухлых губ. Джин поражённо бросает взгляд к растерянным лицам, те поспешно отступают, чуя надвигающуюся бурю. Он приближается к Тэхёну с намерением задушить, стереть его из своей жизни навсегда, оставить за гранью, на самом краю света, где его никто никогда не найдёт. — Ты видел нас? — Ты даже не представляешь, как тяжело хранить такие секреты. — С гордо поднятым подбородком омега одаривает его лукавой улыбкой. Джин проглатывает ком в горле, впиваясь в слуг уничтожающим взглядом. Они тут же сыплют свои извинениями и с опущенными головами выходят из комнаты. — Ты не посмеешь. — Наверное, Хосок хорошо целуется? — Тэхён улыбается дразняще, наслаждаясь собой. Топит до талого, чертёнок, не тронутый бедами. — Я всё равно не понимаю, что он в тебе нашёл. Джин не осознаёт, как страх разгоняет импульсы до режущей боли. Его пригвождают к полу намертво. Его шантажируют тем, что и без того висит на жалком волоске. — Ты будешь молчать, понятно? — Джин едва не срывается, в глазах отражаются безнадежность и отчаяние, тонкие пальцы крепко обхватывают руку Тэхёна. — Это останется между нами, если я пойду на эту встречу. Мы ведь не чужие люди. — Омега сам притягивает зло с бесовским блеском в глазах. Исчезни без следа. Сотри себя из моей памяти вместе с иллюзией родственных уз. Горло Джина ссыхается, как пустыня Сахары, без надежды отыскать водоём. Будто вера умерла раньше него с ощущением неизбежного конца. — Хорошо. Ты добился своего, — разжимая пальцы, цедит сквозь зубы. — Но не вздумай ко мне приближаться, общаться со мной или с моими знакомыми. Ты сам по себе, я сам по себе. Тебе ясно? Взгляд Тэхена заряжен молниями. Он по праву смещает Джина с трона и занимает святое пространство собой, снова подтверждая всему миру, что младших принято жалеть и баловать.

***

      Снег укутывает южные окраины. Люди под зонтами бредут по заснеженной дороге, погружаясь в ледяную феерию. Прощание с лютыми зимами. Тэхён скользит пальцем вдоль тонкого стебля розы и ненароком ранится о колючие шипы. Розы отказывают тем, чьи руки не вымочены в горечи потерь, страсти, вожделения, порока. Сладкой похоти и любви, которой не суждено сбыться. Тэхён не имеет права касаться их неподдельной чистотой. Он слизывает тёплую кровь с кончика пальца и, испытывая извращённое удовольствие, наблюдает, как Джин ощутимо нервничает. Они ведут немую войну, выводят лезвие и вгоняют его меж лопаток. Джин минует его и направляется прямиком к белому мустангу. Не проронив ни слова, удерживая неприязнь в раскалённых зрачках. Пропади за гранью видимого, будто тебя никогда не существовало. Тэхён стоит, опершись о капот, скрестив руки. На нём укороченный верх яркого багряного тона с золотыми барочными львами. Пигмент с малиновым оттенком выходит за границы накрашенных глаз. Глубокий винный нанесён шире линии губ. Чертенок. Хосок не упустил шанса поразить сына будущего президента кроваво-алыми розами. Но для Джина этот букет лишний. Ему бы страсти, вожделения, порока. Сладкой похоти и любви, которой не суждено сбыться. — Романтик до мозга костей, — медоточит Тэхён, отрывая огненный лепесток и роняя его на холодный бетон. — Скажи ещё, что он тебе сонеты пишет. Сокджин останавливается у мустанга, разглядывая порочно разукрашенный профиль, будто Тэхён стал пристанищем колдунов, чар и тёмного ведовства. Ему не счесть, как часто доводится выдерживать эту физиономию, эту улыбку и всё, что за ними стоит. Чертенок. Омега оборачивается к нему, улыбаясь, и подносит одну розу к лицу, вдыхая её приятно тягостный аромат. — Есть много роз пунцовых, белых, красных, но я не вижу их в его чертах, — напевает Тэхён с глазами, полными лукавства, и вертит стебель между тонкими пальцами. — Хоть благовоний много есть прекрасных, увы, но только не в его устах. — Он протягивает ему бутон, натыкаясь на холод глаз. Исчезающий ледниковый покров. Джин уже готов использовать эту розу как орудие возмездия, засадить с тыла, без зазрения совести. Он испепеляет цветок злым взглядом, нечисть, намертво застрявшую в братских чертах, и выдыхает, будто проклиная: — Ты находишь это смешным? — Да, немного. — Омега пожимает плечами с прежней пакостной улыбкой с букетом, предназначенным не ему. — Значит, посмеёмся вместе. — Джин вынимает из своей охристой сумки ключи от машины и размахивает ими у него перед носом. И пусть мир сгорит до основания по милости ехидного чертя. Тэхён мрачнеет, резко отпрянув от капота, видя, как Джин устраивается за рулём. Он помнит доподлинно, чем всё обычно кончается. Его не раз бросали на произвол, как недалёкого щенка. — Что ты делаешь? — визжит Омега, безуспешно дёргая двери. Боковое стекло уходит вверх, маскируя улыбку удовлетворения. — Открой дверь, сейчас же! — Тэхён со злостью бьёт по окну рукой. Передние фары выстреливают ослепительным светом. Уши режет раскатистый рёв двигателя. — Ты не имеешь права меня оставлять! Мустанг рывком выдвигается вперёд из гаражного бокса, со свистящим визгом шин выезжая во двор. Тэхён едва успевает уйти с пути, чтобы не стать тем, чьи останки придётся собирать по кусочкам. Сколько раз ему ещё проглотить позор? Он в гневе топает ногой, с силой отшвыривая букет, словно и правда угодил бы в машину. — Подлая тварь! — кричит он ему вслед, провожая мчащийся прочь мустанг средним пальцем. В пространстве пленительного совершенства остаётся пустое место. И этим пустым местом является Тэхён. Особняк единодушно провожает хозяина — великого мэра города, лучшего кандидата в президенты. Именно ему суждено править и определять, кто сегодня будет во главе.  В его перечне нет никакого талисмана. Никогда не было. Тэхён оглядывается вокруг, ощущая себя забытым, оставленным на произвол судьбы. И на секунду, на крошечную секунду, предаётся одинокой слезе, которую сразу же смахивает рукавом дорогой ткани со своих розовых щёк, и в боевом облачении выходит во двор, истребляя стражу и ни в чём не повинных слуг дьявольским взором. — Ты. — Он наводит палец на одного из внушительных альф, который мгновенно застывает и обменивается непонимающим взглядом с коллегой. — Гони свою тачку сюда, немедленно. — Прошу прощения, господин Ким. — Мужчина с короткой стрижкой уважительно наклоняет голову, смотря в сторону ворот и снова на взбешённого принца. — По распоряжению вашего отца нам запрещено покидать пределы особняка. — Меня не волнует, что и когда сказал мой отец. — Тэхён преодолевает душевных чертей и делает шаг навстречу охране. Они строго сохраняют свои позиции, даже не моргнув глазом. Омега кривится от ярости, воспринимаясь ими больше как дитя, сжимая ладони в кулаки, он взрывается криком: — Делай, что велят, или я тебе яйца оторву и угощу ими твоих тупоголовых коллег. Охрана подавляет рвущийся смешок, потому что этот хрупкий омега не внушает ни капли страха. Они обмениваются ироничными взглядами, короткостриженый растягивает губы в насмешливой улыбке. Это лишь подстёгивает желание Тэхёна придушить их окончательно. Омега рвётся к альфе, ухватившись за ворот его тёмно-синей формы.  — Ты меня слышишь, амбал? Я велел пригнать машину сюда. — Надрывая голос, Тэхён едва не впивается ногтями ему в грудь. Мужчина распахивает руки в жесте капитуляции, улыбаясь прямо в лицо. — Я вас слышу, господин, успокойтесь. — Альфа крепко хватает его за плечи и отводит в сторону, вопреки его крикам и сопротивлению. Снег погребает шаги на тропах, оседая молочной пылью. — Что здесь происходит? — Хосок прорывается вперёд, выхватывая Тэхёна у охраны, крепко удерживая его за локоть, как пороховую бочку. Всё тело омеги подрагивает, переполненное агрессией, оставаясь при этом удивительно неподвижным. Охрана отдаёт поклон, не делая попыток объясниться, на что Хосок лишь скептически сужает глаза: — Тэхён, тебе ведь полагается быть с Джином, нет? — Альфа осторожно задаёт вопрос, разворачивая омегу к себе лицом. Заметив блеск в его медовых глазах и обиженно выпяченные пухлые губы, он неуверенно протягивает руку, будто собираясь утешить, но останавливается, так и не коснувшись. — Не трогай меня, Хосок, — говорит Тэхён, отдаляясь на шаг. — Не притворяйся, что тебе есть дело. Хосок с растерянным видом приподнимает бровь и снова подаётся к нему: — Он уехал без тебя? — допытывается Хосок, пусть ему и без того известно о ледяной жестокости семейного уклада. — Давай в машину, я тебя подвезу. Омега незримо поджимает губы, разворачиваясь и впиваясь в охрану пронзительным взглядом. Будь его воля, он бы стёр с лица земли всех до одного. Будь он хоть немного сильнее. Будь он хоть кем-то другим. Хосок занимает водительское место серого Chevrolet, бросив косой взгляд на пассажирское сиденье. Тэхён с деловым видом закидывает одну ногу на другую, погрузившись во взгляд сквозь боковое окно. Этот факт всё ещё действует ему на нервы так же основательно, как и сам "принц". Chevrolet режет ледяной воздух и упитанную снежную мглу, помечая путь массивной резиной. Хосок включает обогреватель машинально. Смотреть на оголённые ноги омеги при такой стуже невозможно. — Что в нём особенного? — спрашивает Тэхён, через пару минут безмолвия. Хосок ощутимо напрягается, сжимая руль в сцепленных руках: — Ты о ком? — Я в курсе всего, что между тобой и Джином, — говорит с выраженным омерзением Тэхён. — Все эти розы, поцелуи под снегопадом.  Альфа лишается дара речи, словно прижатый к стене в самой утробе адской неволи. Он жёстко просчитался, раз его уложили на лопатки. Хосок напрягает челюсти, вжимая педаль газа, в спешке ища оправдание. — Тэхён, — его взгляд останавливается на омеге. Тэхён встречает его глазами, утопающим в накрашенных ресницах, с ядовитой улыбкой и самодовольством. За окном метель ярится, укутывая землю белым покрывалом. На горизонте сквозь серовато-белую равнину виден разбитый грузовик, валяющийся вдоль шоссе, со всех сторон окружённый бронированными автомобилями.  Хосок сквозь зубы матерится, уводя машину с основной дороги. — Откуда вылезли эти дегенераты? — омега спрашивает с откровенной издёвкой, стоит паре альф привлечь его внимание. Хосок пристально изучает рослых мужчин, на первобытных инстинктах кладя руку на бедро, ближе к скрытому оружию. Он снижает скорость, мигая аварийными огнями. Тэхёна в этот раз охватывает дурное предчувствие. Крупный альфа встает перед их автомобилем, как намеренное препятствие. За его спиной хаотичная орда приведена в боевую готовность и обнажает клинки. Зрачки у Хосока становятся шире, когда он резко даёт задний ход, вдавливая педаль в пол. — Что ты творишь? — Тэхен не успевает ухватиться и издает крик, полный истеричного гнева.  — Пригнись немедленно! — С надорванным голосом приказывает Хосок, одновременно уводя машину с дороги. Тэхён наклоняется, насколько позволяет уязвимое тонкое тело. Пульс срывается с цепи, словно в шаге от собственной гибели. В заснеженной округе слышен одиночный выстрел, за ним ещё два. Хосок сжимает зубы, не замечая замкнутого кольца позади. Последний выстрел окончательно лишает Chevrolet всех четырех шин. Машину дико кидает по дороге, швыряя снежные глыбы в окна, и потеряв равновесие, врезается в чужой бампер.  В одно мгновение два исполинских альфа выламывают двери со стороны водительского кресла, угрожающе направляя оружие. Тэхён беспокойно шарит взглядом вокруг, как в клетке, подавляя желание закричать во всю глотку. — Брось оружие и выходи из машины. — Говоря с режущим слух акцентом, мужчина прижимает ствол винтовки ко лбу Хосока. Альфа вынимает пистолет и небрежно швыряет его в белую глыбу снега, плавно выбираясь наружу и зорко следит за каждым. Твари лезут отовсюду. В тёмных одеяниях, с хищно заострёнными клыками. Тэхён испытывает парализующий страх. Чья-то железная рука вытаскивает его из салона, не оставляя шанса сопротивляться. Дрожь впивается в тело, заставляя инстинкты очнуться.  — Отпусти меня, чудовище! — Омега кричит, словно по живой плоти медленно проводят лезвием и истязают кровью, которой он страшится каждой своей клеткой. Его удерживают с нечеловеческой силой, достаточной, чтобы переломать рёбра, даже не пытаясь. Впервые его охватывает мандраж, идущий из самой глубины тела, переламывающий позвоночник надвое с таким натиском, что хочется взвыть, плакать навзрыд, умоляя о спасении. Через пелену навалившихся слёз он замечает Хосока, сбитого с ног и распластанного на снегу. Альфа, облачённый в чёрное, без колебаний ломает ему челюсть одним ударом, обрекая Тэхёна видеть это своими глазами. — Что вы делаете? Прекратите! — Он бьётся в удерживающих руках, но тщетно. — Заткни эту блядскую суку. — Слева раздаётся звериный рык. Отвращение скручивает Тэхена изнутри, когда ему вкрадчиво нашёптывают ядовитые слова: — Закрой рот, куколка, ещё хоть слово, и твой дружок останется без головы. Тэхён прижимает язык зубами, захлёбываясь слезами и безуспешно стараясь вырваться. Хосок окровавлен с головы до ног и едва втягивает воздух. Вжатый в холодный наст, последним усилием тянет руку к пистолету, однако попытка обрывается роковой пулей. Тэхен исторгает из груди одержимый агонией рёв, способный быть услышанным в самом центре Сеула. Ему успевают зажать рот рукой. Реальность за слезами сужается до звона оков, которые стягивают его, терзая непокорную душу. Слёзы давят изнутри, не давая вдохнуть, с холодом металла, впившегося в руки. Будь он хоть немного сильнее. Будь он хоть кем-то другим. Он бы не оказался на цепи. По кровавому замыслу палачей.