На цепи

      Будучи несмышленым ребенком, Тэхён не знал, что у страха есть вкус. Пробирающий горький с холодным налетом золы и металла, с послевкусием морской воды и жгучих слёз. Будучи несмышленым ребенком, Тэхён никогда не видел смерть воочию и не думал, что станет свидетелем собственной. Будучи несмышленым ребенком, Тэхён считал оружие карой для виновных и не ведал, что пуля несёт в себе исповедь и шепчет молитвы, раскаяние, мольбу о прощении. Одна из таких останется на губах, непрошеной. Узоры на бронзовой коже повторяют тот же рисунок, что носили все на этом каторжном острове. Развращённые и запятнанные. Смоляные, как копоть, волосы соскальзывают и закрывают затенённые глаза, что снова утягивают его в пучину, заставляют задыхаться в самой утробе, барахтаясь в разверзшихся пустотах, что мгновенно вовлекли его в пекло, стоило ему ступить на территорию диких. За краткую череду импульсов, разделённых и одновременно общих, Тэхён сумел распознать в этих глазах источник своих увечий. Зверь глядит и обескровливает его, как чужеродный организм, заползающий под кожу и расползающийся внутри, разъедая и истребляя все его клетки поочерёдно. Не смотри на меня глазами, в которых я уже похоронен. Тэхён осознал свою обречённость, когда решался на бегство. Желание выжить заманило его в капкан. Он не успевает заметить яростный, предостерегающий взгляд дьявола, когда срывается с места в ловушке на враждебной земле. И тут же замирает с пронзительным вскриком, не успев сделать и двух шагов, когда выстрел рвёт почву прямо под его ногами. Его ловит крепкая увесистая рука, перехватывая горло, а другая, с оружием наготове, обхватывает его хрупкую талию намертво, безжалостно, словно в тисках, впечатывая тело в свою каменную грудь. Не позволяя осознать, что воздуха становится катастрофически мало, альфа с низким рыком наклоняется ближе. Напоминая, что раны наносят не только пули. — Ты правда веришь, что тебе позволят уйти отсюда живым? — рычит оглушающим раскатом прямо у виска и снова заражает его, въедаясь кровяным паразитом. — Я тебя здесь закопаю. — Отойди от меня. — Тэхён говорит через усилие, плач подкрадывается незаметно и солёная влага скользит по изгибу шеи, пропитывая ладонь истязателя.  — На случай, если ты не понял, — снова рвется жесткий, безапелляционный тон, выбивая опору из-под шатких колен. Чужая ладонь сдавливает подбородок, сметая остаточное сопротивление и вытягивая неприятный всхлип. Альфа грубо выворачивает ему голову в сторону, где чернота берега заканчивается обрывистой кручей. Там, где бездна, глубокая яма, в которой можно было спрятать целый мир, заполнена доверху костями. Сладкое золото во взгляде гаснет, теряя своё сияние в страхе, и жажда небытия нарастает. Он пытается себя убедить, что это кости животных, а не останки человека, но хриплый смешок, раздавшийся вплотную к уху, лишает его права так думать. — Эта яма станет твоей могилой, стоит тебе сейчас открыть рот. Ясно объяснил? Тэхен судорожно кивает головой, соглашаясь на всё, что угодно, хотя жесткая хватка блокирует любое, даже рефлекторное движение. Его резко отпускают, а после грубо толкают в спину так, что он едва не теряет равновесия. — Шевелись. — говорит властно и непреклонно альфа, понукая его, надавливая стволом пистолета под лопатки. Потоки ветра ласкают оголённые участки кожи. Тэхён идёт впереди, не отрывая взгляда от треклятой земли, чтобы не оступиться, и всё равно ощущает на затылке ледяной взор, сверлящий до самых костей. Лучше бы он умер тогда, лучше бы он действительно очнулся в собственном гробу. Альфа возвращает его в логово кровожадных вампиров. В необъятную клетку, уготованную ему. И, вполне возможно, не ему одному. Он делает лихорадочный вдох, когда его воздают в иерархию с оружием, прижатым к лопаткам. — Не испытывай удачу. У тебя её нет, — напоминают ему сзади звериным рычанием. Альфа бесстыдно хватает его за свитер со спины, грубо швыряя внутрь дома. Потеряв равновесие, Тэхён падает на холодный бетон. Слёзы жгут его лицо, стекают по шее и падают каплями на пол. Когда нормальная жизнь сменилась сплошным кошмаром?  Когда же он проснётся и сотрёт из памяти всё случившееся? — Чонгук! — вмешивается посторонний голос, на который омега откликается помимо воли, подняв голову и узнав знакомое лицо. Чонгук поднимает два пальца вверх, и Юнги тут же замолкает, словно дрессированный пёсик. Будто он над ним властен и держит на коротком поводке. Тэхён наблюдает за ними пристально, прикусывая губу и покорно удерживая язык за зубами. Теперь ему известно имя истязателя. Чонгук ловит его мимолетный взгляд и ощущает его страх на вкус, смакуя как самый редкий деликатес. Пробирающий горький с холодным налетом золы и металла, с послевкусием морской воды и жгучих слёз. — Созови всех моих гиен сюда, Юнги. Едкий оскал высекает на омеге смертельное клеймо.

***

      Пережив зимнюю круговерть вьюг, снегопадов и метелей, на предрассветной линии неба Сеул неспешно тает. Гинкго с разлапистыми ветвями заботливо украшены яркими свитерами. Особенно хорошо это видно из окна. Как люди спасают деревья от холода, утепляя их яркими полотнами и попивая горячий какао из термокружек. Как ласковый поток ветра тревожит ветви.  Как чья-то жизнь тревожит душу. Намджун наваливается всем весом на подоконник, опираясь руками и подглядывая из окна за собственной охраной, дежурившей у входа в больницу с двумя автомобилями. На нём свободное серое худи и широкие штаны. Под кепкой прячется настороженный взгляд и красные от недосыпа глаза. Проклятие династии Ким не отступает уже четвёртые сутки. — Врач рекомендовал регулярно разминать суставы, чтобы предотвратить пролежни. — В тишину больничной палаты вторгается тихий сбивчивый голос. Намджун вяло оглядывается через спину, прищурившись, на мятежного Джина, расположившегося в кресле у койки. Омега выглядит ничуть не лучше. Побледневшее лицо без следов косметики. Волосы цвета ночи скрываются под ворсистым капюшоном, а трепещущие тонкие руки вцепились в ладонь того, кто может никогда не проснуться. — Кажется, только вчера он улыбался мне, смеялся, а теперь дышит через аппарат, — дрожащим голосом проговаривает Джин, не в силах оторвать взгляд от неподвижного тела. Его существование напрямую зависит от системы дыхательной поддержки и медицинских трубок. Смахивая слезу, успевшую скатиться по бледной щеке, Джин делает глубокий, надломленный вдох, готовясь к худшему. — Не начинай. Просто сидеть над ним круглые сутки и ждать милости вселенной бесполезно. — Альфа отворачивается, возвращая своё внимание к окну с машинами и охраной. За прошедшие четыре дня их стало заметно больше. Он не узнаёт свою семью, как будто над ними висит проклятая тень, идущая по пятам их бедствий. Хосок впал в кому. Травмы были настолько чудовищными, что его выживание стало аномалией для всей больницы Северанс. Тэхён исчез без следа. Отец обшарил город вдоль и поперёк, подключив всех, кто был под рукой. Папа и Джин убиты горем. И лишь Намджун сохраняет здравый смысл. — Я знаю, но мне важно быть рядом, когда он откроет глаза, — отвечает согласием Джин. — Господи… во что тебя превратили? — Он не в силах отвести взгляд от бледного лица Хосока, изуродованного трубками в носу и во рту. Кардиомонитор отмеряет время действующим на нервы писком. — Что ты пытался доказать, сражаясь с ними? Как можно настолько не ценить собственную жизнь? Какой ты глупый… — и вытирает выступившие слёзы. — Он добросовестно исполнял свои обязанности, Джин, — вмешивается Намджун, впившись взглядом в окно с чувством, что охрана обязана быть под его защитой, а не наоборот. — Перестань ныть, мне этого добра и дома хватает. Джин сжимает губы в тонкую линию. Возникает всё более отчётливое желание развернуться и уйти. Но мысль оставить Хосока одного ему невыносима. Омега не сомневается, что альфа чувствует и различает каждый звук и хочет быть первым кого Хосок увидит после своего пробуждения. — Хочешь, напомню, сколько раз Тэхён сбегал из дома, или вы уже окончательно забыли, какой первосортной мразью он является? — отвечает с раздражением Джин, раскрывая отяжелевшие от влаги веки. — Все одержимы его поисками, и никого не волнует, что Хосок умирает. — Всё может оказаться намного хуже, чем кажется, Джин, — срывается на повышенный тон альфа, вцепившись в подоконник до онемения рук. — Тэхён тогда был с Хосоком, — произносит он, кивнув в сторону неподвижного тела. — И если наш телохранитель выглядит так, страшно представить, что могло случиться с ним. — Плевать, что с ним, — вполголоса отвечает Джин, удерживая руку альфы, склоняясь и касаясь губами его холодных пальцев. Намджун поворачивается к нему всем корпусом. Кепка не скрывает вздувшиеся вены на лбу: — Что ты сказал? — Я сказал, мне плевать. — Ты говоришь о нашем брате, — издаёт гортанное рычание он, в гневе вцепившись в холодные перила койки. Он испытывает вину, но не может определить её причину. Ему нельзя просто так сломаться, потому что больше некому бороться. Хотя бы один в семье обязан быть воином, крепким плечом и верной обороной. — Скорее конец света наступит, чем я назову Тэхёна своей семьёй, — с откровенностью признаёт Джин, аккуратно укрывая альфу шерстяным одеялом, как если бы холод мог до него дотянуться. Медсестра окидывает их предостерегающим взглядом из дверного проёма, приложив палец к губам с просьбой замолчать, и скрывается в коридоре.  Джину безразлично, услышит их кто-нибудь или нет. Намджун бросает быстрый взгляд на дверной проём перед тем, как обрушить на омегу свою ненависть. — Какая ты мерзость, Джин, копишь детские обиды в таком зрелом возрасте. Тошнит от тебя. Омега пропускает его слова мимо ушей.  Его тоже тошнит.  От так называемой семьи, в которой родство важнее жизни человека.

***

Полоса неудач идет по нарастающей.       Джихо листает новостную ленту в телефоне с напряжённо сведёнными челюстями. Он на слуху у прессы и обычных людей, наравне с другими государствами. О пропаже великого талисмана рода Ким говорят чаще всего.  Инфополе забито им, а не определяющим аспектом президентской власти. Джихо знал, как выглядит абсолютное дно. Знал, как легко лишиться власти и закончить на эшафоте. Если он допустит ошибку сейчас, на его профессиональном пути можно ставить крест. С упорством бывалой ищейки он уверенно идет по следу сквозь ослепительно белые снега, не ведая, что буря давно поглотила каждую улику. В ближайшем будущем черные мантии наденут все, и о младшем господине Киме никто не вспомнит. — Четвёртые сутки мой сын не появляется дома. И ты сейчас говоришь мне, что у тебя нет ни малейшего понятия, где его искать? — Никогда прежде Джихо не повышал голос настолько, что даже растения инстинктивно тянулись к земле, выбирая смерть. — Я вам за что вообще деньги плачу, объясните? Виноватые альфы поникают, глядя в пол. Все трепетали перед яростью господина и жаждали стать одним из незаметных комнатных растений, лишь бы избежать жестокого наказания. Их неизбежное будущее подбирается слишком близко. Вперёд шагает самый старший, будто выходит под тиранией обстрела. Джихо едва сдерживается, чтобы не стереть их в порошок прямо на месте. Но мысль потерять своё последнее оружие сдерживает его сильнее. — Обстановка крайне запутанная. Мы исчерпали все возможные направления, выполнили все ваши указания, привлекли полицию и представителей высших кругов, но результата нет. — На объяснения старшего группа молча переглядывается. В кабинете господина не хватает воздуха на всех, словно Джихо лично пожирает их, выкачивая жизненную силу. — Пошли вон. — Рёв прорывается из самых недр. — Катитесь к черту! Осознав серьёзность происходящего, все в спешке покидают богато обставленный кабинет, стараясь держаться подальше от последствий чужого гнева. У Джихо нервно подрагивают пальцы, когда он тянется к бутылке виски. Садясь за стол, он опустошает содержимое до последней капли, огрубевшими ладонями проводя по истерзанному усталому лицу и догадывается, кто стоит за его черной нескончаемой полосой бедствий. Висящий на стене семейный портрет словно глумится над его состоянием, словно выставляет перед ним лица, которые подвёл, не защитил и потерял, возможно, навсегда. Он отводит взгляд с ощущением тяжести на душе и внутренней желчи наклоняясь к интеркому: — Намджун, будь добр, зайди ко мне в кабинет. Джихо покачивает в руке опустевшую бутылку виски и тотчас выбрасывает её в переполненную урну: — И прихвати с собой бурбон. Потянув за узел галстука, который давит на горло сильнее обычного, он расстёгивает верхние пуговицы рубашки. Мысли упрямо ведут его обратно к этому чёртову портрету. Намджун появляется через минуту. Переступая порог отцовского кабинета настороженно, вникая в очертания родного лица. Отец кажется постаревшим как никогда. Не говоря ни слова, он протягивает ему бурбон и занимает место напротив. Джихо тяжело переводит дыхание, отложив бутылку, не разрывая зрительный контакт, и следом с размаху ударяет ладонью по столу, от чего пустой стакан мелко звенит. — Ты о чём вообще думал? — ослабевает отцовский вопль. — Давай без перекладывания ответственности на меня, — говорит Намджун, склонившись к столу и уперевшись локтями. — Я дал тебе слово, что найду его. — Разумеется, ты его найдёшь, — с одной рукой, опёртой на стол, Джихо наполняет свой стакан крепким алкоголем. — Потому что если ты этого не сделаешь, ляжешь там же, где Хосок. Избегая очередной словесной стычки, Намджун с каменным выражением наблюдает за отцом, как тот опускается на своё место, осушив стакан одним большим глотком. Под столом и возле него нагромождение пустых бутылок. Урна, забитая до отказа и источающая отвратительный запах. Он окончательно спьётся. — Папа в порядке? — спрашивает Намджун, насмотревшись и наслушавшись вдоволь. — Как ты считаешь? — Сдвинув брови, говорит Джихо. — Ничего не ест, постоянно спит и даже слова мне не говорит. — Он сдавливает переносицу, прикрыв глаза, впервые испытывая чувство вины. Намджун кивает, напрягая челюсть. Теперь ему знакомы печальные глаза родителей, лишившихся своего ребёнка. Безнадёжные и разнузданные. — Отец… — начинает свою речь Намджун, позабыв о своей неспособности проявлять поддержку. Джихо выглядит надломленным. Трёт переносицу и вздыхает жалкой обречённостью: — Найди моего сына. — Три слова, что лягут между ними живым рубцом, снаружи и внутри. Намджун сводит кулаки до боли, выходя из помещения, осуждая и проклиная всех виновных в гибели его семьи, и направляется в свою комнату, по дороге вынимая телефон из кармана, сразу набрав ранее отправленный ему номер. — Добрый день. Это Ким Намджун. Хотел бы обсудить с вами один момент. Удобно ли будет встретиться завтра? Внимание намертво прилипло к опустевшим проходам. Он не может с уверенностью сказать, слышит ли чей-то голос, различает ли шаги и приглушённую возню прислуги за дверями. Он заставляет себя закрыть глаза, мысленно возвращаясь в то время, когда ещё можно было всё исправить. Без тебя в доме непривычно пусто, Тэхён.

***

Полукруглый свод нависает над каменными стенами с нишами и выразительной лепниной. Обширная ярусная конструкция с разнообразием алкоголя, под которой находится барная стойка, окруженная высокими складными табуретами. Намджун сидит за небольшим круглым столом, накрытым циановой скатертью. Он крепко сжимает чашку с уже холодным кофе, постоянно поглядывая на наручные часы. С потолка спускается многоярусная хрустальная люстра, доминирующая в центре известного ресторана Сеула. Декоративный фонтан у подножия, вокруг которого беспечно носятся дети. Намджун прислушивается к их беззаботному смеху, не сразу обратив внимание на омегу, оказавшегося перед ним. Тёмные волосы, частично заслоняющие уши, жакет винно-красного тона поверх белой водолазки, пухлые сочные губы, и этот сладкий запах, против желания, задевает его внимание и не собирается отпускать. Он немеет, оставляя разум на откуп инстинктам. — Вы заставили меня ждать три часа, — прочищает горло Намджун, с внезапным желанием подняться и галантно придвинуть стул, как подобает джентльмену. Но омега, кажется, справляется без его помощи. — Прошу прощения, но мы в Сеуле. Здесь вечный стояк из машин, — отвечает он, усаживаясь напротив и обдувая себя руками, как в невыносимом зное. Тем самым лишь усиливает демонстрацию своих феромонов. — Стояк? — уточняет Намджун, мотнув головой. Омега машинально смахивает с себя несуществующие пылинки, глядя на него подозрительным, исчерпывающим взглядом: — У вас странные наклонности. — Скрестив ноги, брюнет подается ближе к столу. — Я частный сыщик, а не служба извращенных утех. За интимом на одну ночь звонят по другим номерам. — Нет, я не ошибся с номером. — Намджун отвечает невесомой усмешкой, протягивая руку для рукопожатия, чтобы прогнать странное, неуместное тепло внутри. — Ким Намджун. — Можете не сомневаться, я знаю, с кем имею дело, — недвусмысленно отвечает омега, не меняя настороженного взгляда, обращённого теперь к его венистой руке. — В отличие от меня, — настаивает альфа, всё ещё с протянутой рукой, словно клянчит подаяние. — Представьтесь, пожалуйста. — Пак Чимин. Намджун позволяет его запаху заполнить лёгкие. Дай ему волю, он бы оплёл его собой целиком, превратив это в неразрывную связь. Они обмениваются твёрдым пожатием рук. Альфа ловит себя на мысли, что не хочет его отпускать, но появившийся официант вынуждает его вернуться на место и сложить руки на стол. Как истинный воин, он способен покорить любую территорию, даже ту, что ему не принадлежит. И прожигает сидящего напротив омегу расширенными зрачками, проигнорировав присутствие персонала. — Позвольте предложить меню для влюблённых. — Официант с натянутой до ушей улыбкой подаёт им солидное меню, доводя неловкость до предела. Чимин в упор глядит на Намджуна широко распахнутыми, наглыми до неприличия глазами, оценивая его как альфу. — Усилить атмосферу свечами? — Нет, что вы, мы не пара, — торопливо оправдывается Намджун, прикрывая нелепость происходящего кривоватой улыбкой. Официант с извинением наклоняется, намереваясь забрать свечи, когда Чимин, улыбаясь, останавливает его: — Оставьте. Намджуна накрывает ненавязчивое приятное удивление, сохраняя невозмутимый вид и терпеливо дожидается, пока официант их оставит.  Наедине. Неловкая тишина кажется, длится вечность. Намджун никогда не испытывал нехватки внимания со стороны омег и никогда прежде не стремился так отчаянно заслужить это внимание кого-то конкретного. Но биение сердца и это тепло не дают ему покоя. Он, как в тумане сладкого цветочного аромата, прилипает взглядом к сочным губам. — Вы будете молчать или всё-таки объясните, с какой целью позвонили? — с приподнятой бровью интересуется Пак. — Прошу прощения, редко доводилось встречать омег в этой сфере деятельности, — отвечает Намджун, еле подавляя улыбку. Чимин задерживает на нём выразительный взгляд, после чего опирается локтями на стол рядом с давно остывшим кофе: — Привыкайте. И Намджун действительно начинает привыкать, непроизвольно склоняясь к вере в коварных ведьм. Этот омега что-то утаивает, вокруг него витает непонятное влияние. Колдовство в чистом виде. Иначе не объяснить, почему рядом с ним у него просто отключается способность думать. Альфа лезет в коричневую кожаную барсетку, достаёт из конверта фотографию, кладёт её на стол и, зажав двумя пальцами, сдвигает в сторону омеги. — Мой младший брат, Ким Тэхен, восемнадцати лет. Пропал пять дней назад. В тот день он ехал вместе с нашим семейным телохранителем. Чимин осторожно поднимает фотографию. Освещение и качество съёмки выдают студийную работу. Юный мальчишка с выбеленными платиной локонами и алым румянцем на щеках смотрит на него доверчиво, выжидая, когда его отыщут. — А телохранитель куда подевался? — После жестокого нападения его нашли без сознания, сейчас он в коме. Чимин скользит пальцами вдоль кромки снимка:  — Нужны сведения о его внешнем виде, в частности об отличительных чертах, а также приблизительное время инцидента. Учитывая, что ваш отец баллотируется в президенты, не рассматривали ли вы версию с выкупом? — заметив на себе чужой взгляд, Чимин прерывает объяснения и, задумавшись, опирается подбородком на сжатый кулак. — Сообщите, когда закончите рассматривать мой рот, я тогда продолжу. — Прошу прощения, я внимательно слушаю. — Уличённый с поличным, Намджун всё равно позволяет себе колкую усмешку, легко прислонившись спиной к стулу. Он ещё почувствует эти пальцы у себя на спине.  — Мне необходимо получить как можно больше данных, отправьте, пожалуйста, всю информацию по электронной почте. — Чимин подхватывает ручку и стягивает колпачок зубами, беря белоснежную салфетку из диспенсера и записывая адрес, аккуратно протягивает ему. — Уже уходите? — Слегка вздёрнув брови, он видит, как омега резко поднимается и поспешно подхватывает сумку. — Вы даже не притронулись к кофе. — У меня плотный график, простите, а остывший кофе я оставляю другим смельчакам. — С ребячливой улыбкой омега подаёт альфе свою чашку, сдвинув её по столу. Намджун провожает его взглядом, полным голодного интереса, подавляя животный импульс немедленно на него наброситься, как дикарь. Он переводит взгляд с одной чашки кофе на другую, сминая салфетку, не замечая этого. И точно знает, что ещё увидит это милое личико прямо под собой.

***

Среди непробудных просторов в скопище кровавых следов. В холодной тесной камере с вбитыми в пол решётками рыдания не смолкают. Это место станет его неизбежной кончиной, что следует за ним по пятам. Тэхен кожей ощущает невидимую привязь, узы, стягивающую его нутро сильнее свинцовых цепей. Выбраться из этого кошмара ему не суждено. Омега спиной прижат к жёстким железным прутьям, срывая голос в истерзанном вопле. Снова. Он зажмуривается, лишь бы не смотреть в разверзшиеся пасти хищных тварей, уловивших его запах и, вероятно, представлявших себе его вкус. Прикованные цепями гиены окружают его истощённые и злые, рвущиеся вперёд за куском добычи. Это адское истязание. Наказание, рядом с которым смерть выглядит ближе. Почему именно со мной ты так…? — Прошу, не надо, — шепчет омега, едва размыкая подрагивающие губы. Он умывается слезами чаще, чем водой. И запинается, не дождавшись звериного рыка, способного оставить его без перепонок. Его бы разорвали на куски оголодавшие гиены, если бы Чонгук позволил стае сорваться. Их венчает голод. Альфа смотрит на него с ледяным безразличием, находясь за пределами клетки, и получает изощрённое наслаждение, наблюдая чужие муки, гордость за своих приручённых зверей. — Выпусти меня. Хватит. — Они умирают с голода, — высказался его мучитель, с ненормальным упоением наслаждаясь его искалеченным видом. Он крепко держит клинок, вытирая его о чёрную футболку, стирая багровые приросшие в рукоять следы. — Если не замолчишь, станет известно, от чего умрёшь ты. Чонгук умывается кровью чаще, чем водой. Цинично, нарочно, с изуверским упоением. — Я понял тебя. Пожалуйста, выпусти меня отсюда. Ещё немного, и он перестанет быть собой.  Быть талисманом.  Быть желанным сердцем и принятым душой.  Ещё немного, и моё сердце будет отбивать ритм прямо в твоих ладонях. Чонгук разжимает пальцы, и клинок с отвратительным звуком ударяется о пол. Клетка распахивается с оглушительным грохотом, заставляя омегу отпрянуть. Альфа резко вцепляется в локоть Тэхена, обращаясь с ним как с бессловесной вещью, единым рывком выдёргивая его из холодной грязи пола. — Считай, что это было единственное предупреждение. — Яд выплескивается прямо ему в лицо, и Тэхен мгновенно им отравляется. — Ошибёшься — вернёшься в клетку. Омега сомневается, что вообще слышал его. Все мысли забиты тварями, которые едва не разорвали его на куски и не перемололи кости зубами. Он пытается сорваться с места, однако только болтается, размахивая ногами и руками. Снова.  Чонгук, словно исполин, выглядит настоящей махиной, такой, что спокойно удержал бы мальчишку одной рукой. И удерживает.  И это не вымысел?  Такие нелюди правда существуют? Альфа волоком тащит его по земле с плотно стиснутыми зубами, с прямым, неподвижным взглядом, словно не слыша ни стонов, ни воплей вокруг. Он неожиданно свыкся с ними и стал воспринимать как неотъемлемую часть острова. Тэхен едва поспевает за ним, постоянно путаясь в собственных и его шагах, и ноги подкашиваются, пока его выводят наверх из подвала. Он словно пустая оболочка, о которую все спотыкаются, толкают и идут дальше. С трудом улавливает, как на крепких руках проступают жилы. Чонгук эффектно открывает дверь ногой.  Тэхена переселяют в клетку поприятнее, где больше нет саблезубой живности. Ничего, кроме пустой комнаты, где его пробуждение сопровождалось звоном цепей на руках. Где кошмар оказался не сном, а началом бессонницы. Чонгук вталкивает его так грубо, что Тэхен теряет опору и впечатляется спиной в стену. Боль тянется от лопаток к затылку. Измученный взгляд грезит о том, чтобы предать палача огню на глазах у всего острова. — Это тебе не царские хоромы, и возиться с тобой я не собираюсь, — произносит он через стиснутые зубы, не скрывая отвращения. Он держится на почтительном расстоянии, как если бы омега был носителем чумы. Сладкий бергамот раскрывается уже с первого вдоха, чтобы болезнь подчинила его себе. Тэхен кусает губу и отворачивается, инстинктивно выбирая холод стены, раздражая палача каждым своим действием. — Я хочу домой, — выговаривает по слогам, словно здесь вообще способен кто-нибудь проявить к нему милосердие. Альфа поглощает его слабый шёпот. Пробегается по нему губительным взглядом, не находя объяснения тому, что этот ребёнок всё ещё жив. Пока он дышит, остров медленно травится им. — Ты недалёкий, если правда считаешь, что кому-то есть дело до твоих желаний, — говорит он, приподнимая подбородок и разглядывая его сквозь полузакрытые веки. — Зрелище мерзкое. Омега переваривает его оскорбление, как нечто привычное. Этот псих тоже умом не блещет, раз уж решил, что сможет его задеть. У Тэхена иммунитет на унижение. Однако к страху, колющему в его присутствии, словно тонкие иглы, иммунитета нет. — Тогда, может, накачаешь меня наркотиками? — шепчет он, нервно теребя длинные рукава мешковатого свитера. — Это у вас в порядке вещей. Альфа оскаливается, блеснув острыми клыками, ничем не отличаясь от своих огненных гиен. Руки исчезают в карманах тёмных брюк, воссоздавая образы омеги в оковах, разрываемого хищной толпой, умирающего от кровопотери: — На такое убожество переводить вещества стыдно. — С колкой интонацией вещает он, его присутствие становится нестерпимым. Будто терпкий, гнилой запах бергамота медленно его душит. Развернувшись в сторону двухстворчатой двери, он холодно кидает через плечо, окончательно добивая. — И приведи себя в порядок, смотреть противно. Как только дверь захлопывается, его губы тут же сжимаются в напряжённую линию. Если его слова ничего не значат, откуда тогда эта боль? Почему закрытая дверь вызывает физический ступор? Он отстраняется от стены, сжимая ткань брюк так сильно, что ногти болезненно впиваются в бедра. — Чтоб ты подох, — и отвечает средним пальцем в стену, давая волю проклятым словам.  В Тэхене клубок гнева и страха, усиленный физическими и душевными муками. В Тэхене разлагается его личность, уничтоженное и затоптанное чужим присутствием. Он ненавидит это с той же силой, с какой мечтает вернуться домой.

***

      Обжигающий ветер метет песок вдоль темного настила. Деревянная терраса у самого берега, в лазурных водах выступают массивные камни. Тонкие деревья и лианы с широкими листьями окружают строение с двух сторон, выводя взгляд к океану и голубому небу. Тэхен — жертва этого пространства или его властелин? Подобное великолепие было для него внове. Океан притягивает первозданным величием, нетронутый, словно только что созданный. Тэхен бывал за границей и проводил отпуск на курорте с родными. Но он и представить себе не мог, что его тюрьма покажется ему раем. Как голубая лагуна, в которой он согласился бы пойти ко дну, лишь бы всплыть обратно трупом. На Тэхене свободная футболка цвета темного индиго и шорты, которые оказались ему великоваты на его тощей фигуре, выглядят до неприличия нелепо. За ним пристально следят отовсюду. О его таланте к побегам уже ходят легенды, и отныне каждое его неосторожное движение встречают выстрелом. Он криво усмехается, оглядываясь по сторонам, пряча страх за улыбкой, и пусть он остается в глазах. Тэхен опускается на корточки, босыми ногами чувствуя тепло нагретых досок, и выводит пальцами причудливые линии на разогретом песке. Присутствие мужчины в инвалидной коляске неизменно. Его безошибочно выдают язвительный кашель и стойкий запах сигарет. Теперь он постоянно под присмотром Гаона или Юнги, и Тэхену отчего-то больше по душе компания калеки. Из всей сокровищницы островной ярости Гаон кажется ему менее безвредным. — Открыл для себя что-то занятное? — затянувшись толстой сигарой, негромко спрашивает старик. Тэхен, напрягая плечи, отворачивается, не скрывая отвращения к табачному дыму, и выводит пальцем на песке «SOS», заранее зная, что этот крик о помощи заметят разве что муравьи и стрекозы. — Вы отец того кретина? — искренне интересуется он, потупив взгляд. — Извиняюсь, оговорился, — ухмыляясь переводит взгляд на старика и замечая его непонимание. — Я имел в виду Чонгука. Старик выпускает из недр груди хриплый смешок, не выпуская из поля зрения светлую макушку. — Он мой приёмный сын. Тэхен с усилием удерживает язык за зубами, чтобы не выяснить, кто и зачем породил этого монстра.  — Я был уверен, что этот остров принадлежит вам. — Прогретый солнцем ветер закольцовывает пески, играя бледным сиянием волос, отчего Тэхен опускает густые ресницы. — Мне ни к чему держать на себе такие просторы. Но здесь, знаешь… неплохо. Дышится свободнее. Тэхен морщится с внезапным ощущением, что над ним потешаются: — Сомневаюсь, — отвечает, искривив губы. Гаон небрежно роняет толстую сигару на оранжевую землю. Ветер шёлком разносит песок вместе с пеплом. — Скоро это место станет тебе ближе, чем всё, что было до. — Улыбаясь, Гаон возвещает это так, словно клянётся. — Даю слово, тебе не захочется возвращаться. — Вы правда решили, что я стану таким же зверьём, как ваше стадо? — говорит омега, встав во весь рост и отряхнув колени. Он против воли снова скользит взглядом по своей одежде, раздражаясь из-за собственного вида. Место сказочное, а он в нём выглядит как огородное недоразумение. — Ты слишком дерзок для своего положения, мальчик. Здесь это лечится элементарно. Сначала вылечите свои головы. — С вашими способами лечения я уже знаком, спасибо. Гаон с улыбкой откатывается назад, создавая иллюзию свободы пространства, которая на самом деле фатально ложна. — Это далеко не всё, на что способен этот остров, — медлит с ответом мужчина, подняв заворожённый взгляд к небесам, созерцая свободный полёт крылатых. Остров сокровищ. У Тэхёна не было ни малейшего стремления раскрывать секреты этого места. Он с брезгливостью смотрит на старика, который ведет себя по-детски, находя радость в небе и птичьем полёте, когда рядом тот, кто здесь не по своей воле. Но одну из тайн Тэхён намерен раскрыть, даже если внешне этого не выдает. Он украдкой бросает взгляд на каменную кладку у самой кромки океана. Альфы, закутанные во мрак, с оружием наготове перед тем, что здесь называют смертью. Чонгук стоит напротив них, сложив руки на груди. У его ног извивается гиена, та самая, что вчера едва не оставила Тэхёна без костей. Ветер нагоняет песчаную пыль, закручивая её по всей территории. Морские волны налетают на береговые камни. Щебет птиц замыкает круг. Возможно, у этого острова немало секретов. Однако найдётся тот, у кого их в избытке. Его хозяин. Чонгук ощущает сторонний взгляд всем телом. С каменным лицом и напряжённой челюстью он смотрит в ответ. Словно оказывает физическое давление, пока тот не отвернётся первым. Пока не вернёт ему страх, к которому успел привязаться. В его взгляде омега читает холод беззвёздного неба. Смотри и обливайся слезами.  Тэхен всё же не справляется, отворачиваясь и впиваясь зубами во внутреннюю сторону щеки. Считает себя обречённым всплывшим трупом из прозрачной голубой пучины. Не смотри на меня глазами, в которых я уже похоронен. Потому что тебе я верю больше, чем себе.